Forgive Me, Father, For I Have Sinned

Это должно было когда-нибудь случиться, думает Геральт. Каждый удар сердца в груди – как молотом по наковальне: тяжело и звучно. Должно было. И тем не менее сейчас, когда это случилось, Геральт не может поверить, что все это в самом деле происходит. Кто-то плюет Лютику в лицо. Кто-то кричит: – Чертов гомосек! Откуда-то летит первый камень, в каких-то сантиметрах расходится с головой помощника шерифа. Геральт поднимает ладонь, призывая всех к спокойствию. Слова вылезают из его глотки с трудом. Лютик не смотрит на него, Лютик смотрит под ноги. На его лице Геральт видит едва сдерживаемую злость. Брови сведены к переносице, зубы стиснуты. В глазах, кроме злости, отчаяние и страх. Уже начинает темнеть. Геральт просит рассказать ему, как все произошло, и ему, конечно, рассказывают в красках. Кто-то увидел, как он занимается любовью с мужчиной. Увидел его лицо, только его, и спаси Господи душу второго педика, если он не был столь благоразумен, чтобы сразу сбежать из города, как только подвернулась возможность, потому что, как только его найдут, от него не останется даже мокрого места, от этого преступника, поправшего законы природы и Божьи законы. – Мы поступим так, – говорит Геральт медленно, чтобы не выдать эмоций. – Завтра с утра соорудим виселицу. Он чувствует, как взгляд Юлиана обращается к нему. Предатель – так ли он его сейчас называет в мыслях? Геральт едва находит силы продолжать. Язык ворочается во рту. Бесполезная, безвольная мышца. – Ночь он проведет в клетке. Правосудие восторжествует. В воцарившемся молчании он добавляет, и в словах этих много ожесточения: – Я лично в этом убежусь. Когда Геральт закрывает дверь, Лютик стоит неподвижно и смотрит на него. – Заходи, – кивает Геральт на клетку. Лютик вздрагивает. – Геральт… – Заходи, – настойчивее повторяет он. Когда Лютик повинуется, закрывает дверь клетки и отходит к столу. – Геральт, ты ее не запер. – Я и не собираюсь ее запирать. Это на случай, если кто-нибудь войдет. Молчание давит на плечи, молчание поторапливает. Геральт достает из шкафа сумку и принимается убирать в нее вещи. Кое-какую еду, которой могло бы хватить на первое время, пока Лютик не уберется подальше от этого города. Флягу с водой. – Снаружи Плотва. Возьмешь ее, она выносливее, чем твой жеребец. – Почему ты делаешь это? Вопрос сбивает Геральта с толку. Он оборачивается к Лютику, который стоит, прижавшись спиной к решетке. – Тебе не противно? – продолжает он, и Геральт видит, как у него дрожат губы. – Я… действительно спал с мужчинами, Геральт. Я знаю, что это неправильно, что я не должен, но… Продолжения не следует. Геральт приближается к камере и, скользнув рукой сквозь железные прутья, касается плеча Лютика. – Ты мой друг. Такая мелочь, как эта, ничего не меняет. Он старается сделать так, чтобы у него не дрожал голос. Лютик смотрит на него с облегчением и благодарностью. Геральт возвращается к сумке и продолжает собирать вещи. Когда дверь открывается, он едва успевает спрятать сумку под стол. Заходит Регис. В черной сутане, с лицом, на котором Геральт отчетливо видит беспокойство. – Шериф. Юлиан. – Отец Регис. Некоторое время они молчат, и никто не решается заговорить. – Зачем Вы здесь? – спрашивает Геральт, с трудом выжимая из себя слова. – Юлиан имеет право на… исповедь перед казнью. На раскаяние, – отвечает Регис. Его голос звучит так равно и спокойно, что Геральт ему завидует. Он выдыхает. – К черту этот фарс. Я пришел, как только узнал. Ты уже подготовил для него вещи? – Почти. Только сейчас, кажется, Геральт замечает у Региса в руках сверток. Когда он разворачивает его, в руках у него оказывается походный плащ с капюшоном, еще одна фляга с водой и кошелек с позвякивающими в нем монетами. Геральт открывает дверь клетки, выпуская Лютика, и тот торопливо надевает плащ. Сжимает в руках ремень сумки. Смотрит сначала на Региса, затем на Геральта. Медлит. – Спасибо. Он обнимает Геральта так крепко, что становится трудно дышать, и Геральт обнимает его в ответ. – Все будет хорошо, – говорит Геральт, хотя понимает, что это ложь, что хорошо уже не будет никогда. Сейчас он уйдет и больше не вернется. Не сможет. На прощание Лютик пожимает Регису руку, и Регис улыбается ему той ободряющей и ласковой улыбкой, которой только он умеет улыбаться. – Прощай, Геральт. – Прощай, Лютик. Хлопок двери похож на пистолетный выстрел. – То есть как убежал?! – Должно быть, у него был дубликат ключа от камеры, о котором я не знал. Он подождал, пока я задремлю, и сбежал. Украл, к тому же, мою лошадь, черт бы его побрал. Он видит недоверие в чужих глазах и старается вложить в слова все нужные эмоции, но понимает, что этого недостаточно. Люди хотят крови. Люди разочарованы, что сегодня они ее не получат. – А может, шериф… Вы это, дружок его? Тоже из его отвратительной братии? Еще секунда, и он бы, конечно, решил проверить кулаком на прочность чужое лицо, но вовремя вмешивается Регис. – Шериф уважаемый, богобоязненный человек. Он регулярно посещает церковь и ходит на исповеди. Он просто не может принадлежать к тем грязным, искушенным дьяволом людям. Геральт видит его спину, облаченную в черную ткань сутаны. – Да, дьявол подсказал Юлиану выход из тюрьмы, но Бог, – Регис возводит палец к небу, – не оставит его преступление безнаказанным. За его грехи ему воздастся. Его слова доносятся до Геральта будто сквозь толщу воды, но они сильнее действуют на толпу, чем жалкие оправдания шерифа. – Он не сказал тебе, кто был его возлюбленным? – Нет. Я не спрашивал. Чашка с травяным чаем греет руки. Они опять сидят на кухне у Региса дома, и Геральт впервые за долгое время не хочет уходить. Он делает глоток, позволяет теплу растекаться по горлу. Но даже это тепло не может прогнать чувство пустоты, образовавшейся в грудной клетке. Не может прогнать напряжение, сковавшее каждую мышцу, каждый нерв. Не может прогнать бессонницу. – Он выбрался из города. Это самое важное. С ним все будет хорошо, – говорит Регис. «Все будет хорошо». Это ведь он сказал Юлиану перед уходом? Геральт сдержанно кивает. Регис поднимается со своего стула и подходит к нему. Не отстраняется, когда Геральт его обнимает и прижимается щекой к черной ткани сутаны. И гладит Геральта по плечам, пока они вздрагивают – Геральт плачет. Почти бесшумно.