В шесть часов вечера после войны

Было шесть часов вечера тихого осеннего дня второго мая 1998 года. Уэнделл Уилкинс сидел в не слишком уютном, но модном прозрачном кресле с вечно ерзающими подушками и пытался раскурить сигару, когда посреди его гостиной, на двадцать четвертом этаже жилой башни в престижном районе Мельбурна, прямо на дорогом наборном паркете неизвестно откуда появились двое. Они не упали с потолка (Уэнделл посмотрел наверх – дыры на двадцать пятый этаж не наблюдалось), не влетели в окно – огромное стекло как всегда светилось золотым солнечным закатным светом – его любимое время суток. Сейчас хорошо бы, наконец, раскурить эту чертову сигару, откинуться в кресле и подождать, пока Моника внесет в комнату поднос с вечерним чаем и печеньем. Но вместо Моники на полу его гостиной, марая его кровавыми разводами, расположились мужчина средних лет в бессознательном состоянии и оборванная грязная девчонка с испуганными карими глазищами в пол-лица. – Прошу Вас, помогите ему. Он потерял много крови. Вы же врачи, помогите! Раздался звон упавшей посуды – Моника, все же вошла в комнату. Но, в отличие от Уэнделла, столбенеть, раскрыв рот, не стала. Она тут же упала на колени возле странной парочки и потянулась рукой, проверить пульс у мужчины на шее. Потом сдавленно охнула и отдернула руку. – Уэн, быстро – физраствор и капельницу, – столбняк у хозяина мгновенно прошел. Какая разница, откуда они взялись – сначала вытащим с того света, а потом будем выяснять. – Девочка, помоги мне его раздеть. И, кстати, кто вы такие и как здесь появились? – Я вам все расскажу, только попозже, – тонкие чумазые пальчики отложили в сторону коричневую короткую указку и неловко принялись расстегивать пуговицы на странной одежде мужчины, похожей на старинный сюртук. – Чего вы там возитесь? Режьте одежду и на диван его, я уже капельницу зарядил. Хозяйка квартиры послушалась совета мужа и, резко дернув за расстегнутый ворот, разорвала сразу и сюртук, и бывшую когда-то белой, а теперь испятнанную ярко-алой просочившейся кровью рубашку. Треск материи, стук пуговиц, прыгающих по паркету. Покатилась еще одна указка, на этот раз черная. Длинный, несуразный плащ, больше похожий на мантию средневекового ученого, длиннополый пиджак и рубашка остались неопрятным, пахнущим свежей кровью комом на сверкающем полу, а Уэнделл и Моника за плечи и ноги быстро перенесли бесчувственное тело на диван. – Спасибо вам. Я скоро все объясню. Простите. Моника оглянулась и успела увидеть, как из глаз девочки хлынули слезы. Потом она взмахнула этой своей указкой и исчезла с отчетливым хлопком. Несколько минут в комнате было слышно только сопение Уэнделла, пытавшегося определить состояние неожиданного пациента, и при этом не сдвинуть руку, от которой тянулась прозрачная трубка к капельнице. Аккуратно стянув с больного ботинки, носки и брюки, он недовольно хмыкнул и швырнул все в кучу на полу. – По-моему, не жилец. Где у него рана? – мистер Уилкинс так же озадаченно осматривал испещренное старыми шрамами тело своего странного больного. – Не знаю. Открытой раны нет. Самая свежая рваная рана на шее, но она не могла стать причиной. Она уже затянулась. Я, конечно, не хирург, но кровопотеря налицо. Внутренние кровотечения? Ты включи побыстрее, он сейчас все равно ничего не чувствует, а сердцу будет легче, – миссис Уилкинс вопросительно приподняла бровь. – Нет, я только что пропальпировал его. Все в порядке. – Как они здесь появились? – Просто появились, и все. Ничего не было, потом вдруг хлопок – и посреди гостиной живописная композиция «Спасение раненого с поля боя». Уэнделл оставил попытки найти что-нибудь новое на теле пациента и вернулся в кресло, вытирая руки ватным тампоном, пропитанным спиртом. Его жена сгребла мокрый ком с пола и, осторожно, на вытянутых руках вынесла его из комнаты. Вернулась она уже с ведром и тряпкой и, старательно оттирая паркет, задумчиво поинтересовалась: – А почему с поля боя? – Не знаю. Мне так показалось, – Уэнделл с сожалением отложил так и не раскуренную сигару: – Понимаешь, эта девчонка… Грязная, взлохмаченная, исцарапанная… Кровь на полу. Как-то все так выглядит. Может, в полицию сообщить? – Что сообщить? – жена оглядела пол и, видимо, удовлетворившись результатом, кивнула. – Что у нас в квартире неизвестно откуда образовался человек без видимых открытых ран, но с большой кровопотерей? Тогда вместо расширения практики, нам придется либо двадцать раз в день рассказывать эту историю полицейским чинам, либо сразу отправиться в психушку. Причем, думается мне, второй вариант предпочтительней. Она подняла черную указку, закатившуюся под журнальный столик, но тут же выронила ее. – Надо же, какая холодная. – Я подниму, – Уэнделл осторожно, через носовой платок взял странную палочку и положил на столик, рядом с сигарой. Она была примерно в фут, в два раза длиннее сигары, черное полированное дерево матово поблескивало. Удобную, изящно выточенную рукоять так и хотелось обхватить пальцами, но, в то же время, от этой вещи исходило ощущение такой чуждости, враждебности и… опасности? Да, наверное, даже опасности, что он решил не трогать эту штуку. Даст бог, пациент выживет, пусть сам со своими вещами разбирается. – Я засунула его вещи в машинку, а рубашку придется выкинуть. Такие пятна с хлопка ни одним пятновыводителем не свести, – Моника сменила домашнее платье, от нее пахло свежестью и уютом. – Иди, умойся, ты тоже в крови вымазался. Я подежурю. Она подошла к дивану, проверила пульс у мужчины, уменьшила скорость капельницы. – Знаешь, что странно. Мне кажется, они не вместе. – Кто не вместе? – Уэнделл задержался на пороге. – Эти двое. Девочка выглядела как настоящая бродяжка – тощая, ободранная, грязная. А у этого одежда, конечно, странная, но сукно дорогое. И туфли ручной работы. Явно он не скитался. Руки чистые, ухоженные. А у девочки твои глаза. – Что? Ты с ума сошла! Мало ли на свете кареглазых людей. Этот вон тоже кареглазый, только оттенок очень темный. Может, он ее отец? По возрасту подходит. А что, девчонка сбежала из дома, он ее нашел, вытащил из какой-нибудь заварушки, и получил по голове. – На голове ран тоже нет. Только на шее, не меньше, чем недельной давности. Ладно, иди, поужинай без меня, потом сменишь. Не будем мы никуда сообщать, – женщина села в кресло, только что покинутое ее мужем и так же, как он до того, принялась разглядывать указку, недобро поблескивающую в последних лучах солнца. Уэнделл подошел к креслу и, опустившись на корточки, взял в руки лицо жены. – Милая, мы вместе уже почти двадцать лет. И за все эти годы мне ни разу не пришло в голову, что в мире может быть кто-то, с кем мне будет так же хорошо, как с тобой. Клянусь, эта девочка не моя дочь. Сколько ей может быть лет? Пятнадцать-шестнадцать? – Если она бродяжка и питается плохо, то может выглядеть моложе своих лет. – Ну уж не двадцать точно. А у меня после встречи с тобой другой женщины не было. Не спорю, иногда мы ссорились, я даже хотел уйти от тебя. Но уйти не к другой, а просто в никуда, чтобы не мучить ни тебя, ни себя. А теперь я никуда не уйду. И не отпущу тебя. Моника наклонилась и обняла сидящего перед ней мужа. Комната быстро погружалась в темноту, южные вечера так коротки. В родной Англии еще долго стояли бы весенние хрустальные сумерки. Прошла ровно неделя, когда жарким осенним вечером в гостиной с негромким хлопком появилась давешняя девушка. Она остановилась, растерянно глядя на пустой диван. – Мы перенесли его в гостевую спальню, – Моника появилась в двери беззвучно, и девушка вздрогнула, услышав ее усталый голос. – Пойдем, я провожу тебя. Теперь девочка уже не выглядела бродяжкой – чистая одежда, чистое лицо и руки, пышные каштановые волосы переливались золотом в лучах заходящего солнца. Но тени под глазами, казалось, стали еще темнее, а губы сжались еще плотнее. И глаза – в них не было света, они казались принадлежащими пожилой женщине, повидавшей на своем веку немало горя. Моника повернулась и повела гостью в комнату, куда они с мужем перенесли больного. Войдя в комнату, где кроме кровати, столика с лекарствами и штатива для капельницы, был еще небольшой диван, девушка, ни слова не говоря, кинулась к постели, где, укрытый простыней, лежал раненый. Его лицо совсем заострилось, нос торчал, как топор. Грязные волосы разметались по подушке неопрятными прядями. Черная щетина покрывала шею, подбородок и щеки. У мужчины явно был жар – на впалых щеках горели некрасивые пятна, глазные яблоки под закрытыми веками подергивались, что в сочетании с синюшными тенями под глазами, придавало лицу схожесть с зомби. – У него сепсис, – тихий голос Моники, звучал грустно и безнадежно. – Мы колем антибиотики, но, похоже, все зря. Почки уже почти не справляются. Из глаз девочки, молча смотрящей на худое потемневшее лицо, потекли слезы. Она сглотнула и хрипло спросила: – Но можно же что-то сделать? – Только в условиях стационара. Подключить искусственную почку, сердце. У него еще и сердце слабое. Похоже, что перед тем, как… попасть к нам, он перенес сильнейший стресс. Так что сейчас организм просто не хочет бороться. Кстати, как получилась, что у него при отсутствии внешних и внутренних повреждений оказалась такая большая кровопотеря, да еще и инфекция проникла в кровь? – Не весь яд вытек с кровью. А может, у этой чертовой змеи были грязные зубы, – рука девушки осторожно коснулась свалявшихся черных прядей, вытерла капли пота с высокого желтоватого лба. – У какой змеи?! – В голосе миссис Уилкинс звучало изумление. – Которая разорвала ему шею. Я срастила рану, но инфекция была уже в крови. А что конкретно нужно сделать, чтобы он выжил? – девушка обернулась и, не отрывая ладони ото лба больного, прямо посмотрела в глаза Моники. – Я же говорю, гемодиализ… – женщина осознала, что не понимает почти ничего из объяснений странной девушки. – Нет, не в условиях стационара, – карие глаза молили о положительном ответе, но… – Тогда каким-нибудь чудом очистить ему кровь. – Чудом, говорите. Будет чудо. Девочка поднялась, и, так же, не оборачиваясь к Монике, исчезла. – Ну, вот. Ни «здравствуйте», ни «до свидания», – женщина поглядела на больного. Странно, но, похоже, его сон стал немного спокойнее. Снова девушка появилась спустя часа полтора, уже стемнело, и в духоте спальни явственней ощущались запахи лекарств и болезни. Молча она стала выгружать на прикроватный столик какие-то склянки подозрительного вида. Уэнделл вошел, включил свет. – Здравствуйте, мисс. Меня зовут Уэнделл Уилкинс, мою жену – Моника. А вас? – Здравствуйте. Я… скоро все расскажу. Принесите, пожалуйста, шприц. В капельнице ничего нет, кроме физраствора? – Странная девушка старательно прятала глаза от хозяина дома. – Сейчас ничего. Обычно мы добавляем антибиотики и лекарства, поддерживающие сердце и почки, но сейчас как раз ничего. – Вот и хорошо. Двадцатикубовый, пожалуйста. – Ну, дома у нас такого нет, на десять миллилитров только. – Ладно, – она, так же не поднимая головы, взяла протянутый шприц и набрала в него какой-то зеленой жидкости из одной из своих посудин. – Стойте! – Уэнделл рванулся следом за ней, но девушка ловко и быстро проколола резиновую крышку бутылочки и жуткая жидкость смешалась с физраствором. – Вы же убьете его! – Все существо врача восставало против таких действий, но было уже поздно. – Не убью. По крайней мере, не быстрее, чем это сделает сепсис. Девушка вернулась к столику и повторила всю процедуру. Уэнделл не мешал ей. Страшная зеленая субстанция уже вливалась в вену его пациента. – А теперь, может, все же представитесь, милая девушка, и расскажете, чей труп мы с вами скоро будем прятать? – Не говорите так. А где ваша жена? – Скоро придет. Ну, я жду ответа, – в голосе Уэнделла звучала горечь. – Давайте, я вам двоим сразу расскажу, чтобы не повторяться, – девочка не отводила глаз от лежащего на диване тела. В молчании время тянулось медленно. Нелепая гостья в оцепенении сидела в уголке дивана. Уэнделл попытался еще что-то спросить, но она только отрицательно качала головой. В состоянии пациента тоже видимых изменений не наблюдалось. Наконец, хлопнула входная дверь, и вскоре в комнату вошла Моника. Девушка вздохнула, подняла голову и впервые за сегодняшний вечер встретилась взглядом с каждым из них. Что было в ее глазах? Страх, смешанный с чувством вины? Утрата? Что-то очень горькое, поскольку ни у Моники, ни у Уэнделла не повернулся язык упрекнуть ее за странное появление, за умирающего мужчину, которого она свалила буквально им на голову, за молчание и отказ давать какие-то объяснения. Она встала, поздоровалась с Моникой и предложила ей сесть на только что освобожденное ею место, рядом с мужем. А потом вдруг свет померк для супругов Уилкинс.