В шесть часов вечера после войны

Когда Питер Грейнджер открыл глаза, перед ним стояла его дочь. Но, боже мой, как она исхудала, а эти тени под глазами… И такого затравленного взгляда он у нее никогда не видел. – Солнышко, девочка моя, что с тобой? – его жена Джейн вскочила с дивана, где они вдвоем сидели, и обнимала, гладила Гермиону, а та склонила голову ей на плечо и горько разрыдалась. – Мама, папа, я так виновата перед вами… – Ну-ну, не плачь, маленькая, – мистер Грейнджер встал и тоже обнял самых дорогих своих девочек. Когда спустя час его дочь вернулась в гостиную из ванной, куда она в пятый раз бегала умываться, Питер Грейнжер не выдержал. – Дженни, перестань изводить дочь. Гермиона поступила совершенно правильно. Уж если у нас есть специальные препараты для развязывания языков, то у них-то, магов, тем более. И даже если бы мы ничего важного им не сказали, все равно мы с тобой идеальные заложники. Ты хотела бы поставить дочь перед выбором – наши жизни или жизни ее друзей? – Нет… Нет, конечно. Просто, можно было бы все объяснить… Мы бы сами уехали, спрятались, – Джейн судорожно сцепила пальцы рук в замок. – Милая, нет никакой гарантии, что мы бы не попались на какой-нибудь ерунде. А так все чисто. Мы не могли предать тех, кого не знали. Только вот практика в Лондоне… я, все же, хотел бы вернуться домой, – Питер посмотрел на свою дочь, и во взгляде его промелькнуло что-то такое, что Гермиона опять всхлипнула. – Вернешься, папочка. Вот вытащим Северуса с того света, и вернемся. – Северуса? – миссис Грейнджер подозрительно посмотрела на Гермиону. – Ох, ну, да. Его зовут Северус Снейп, он преподавал у нас сначала зельеваренье, а потом ЗОТИ. Знаете, мы все думали, что он предатель, а он оказался настоящим героем. – Это у вас в Хогвартсе так принято, называть профессоров по имени? – Нет, мама. Я… оговорилась, – теперь пришел черед младшей Грейнджер нервно сжимать пальцы. – Ладно, пойду посмотрю, как там твой профессор, – Джейн поднялась со стула. – Я с тобой, – тут же подхватилась Гермиона. И все трое вернулись в гостевую спальню, где уже без капельницы, лежал больной. Наверное, все же чудеса существуют. Жар явно спал, и дыхание, хоть и было затрудненным, но уже не таким тяжелым. – Я посижу здесь до утра, мама. – Тебе-то зачем сидеть? У нас с папой давно все распланировано. Сейчас я дежурю, а после полуночи – папа. Потом, с семи часов опять я, – мать нежно обняла девушку за плечи, пытаясь развернуть ее к двери. – Нет, мамочка. Может снова потребоваться влить зелье. Я тогда разбужу тебя или папу, чтобы вы помогли мне, хорошо? – Ладно. Откуда столько баночек? – С этим аргументом врач, хоть и стоматолог, спорить не могла. В конце концов, это пациент ее дочери. Так что ей, похоже, придется и контролировать его лечение. – Его лабораторию ограбила, – Гермиона кивнула на безучастного профессора. – Вернее, дограбила. Есть у нас один профессор. Тоже зелья ведет. Так он в тот же день, как стало известно о смерти профессора Снейпа, тут же утащил из его кабинета все самые ценные ингредиенты. А я, когда узнала об этом, тоже туда залезла и спрятала его библиотеку, и все готовые зелья и ингредиенты, что остались. Немного, правда, там осталось. – Смерти? – Ну, да. О том, что я украла его с поля боя, знают только Рон и Гарри. А они обещали никому не говорить. – Но почему, если ты говоришь, что он герой? – надежда избавиться от очень серьезного осложнения в их жизни и зажить спокойно втроем, покинула миссис Грейнджер. – То, что он герой, надо еще доказать. Сейчас Гарри бьется с Визенгамотом за право хотя бы представить на суд доказательства его невиновности. И, похоже, дело затянется надолго. – А кто такой этот Визенгамот? – Это не человек, это магический суд. Там сейчас начались процессы над последователями Волдеморта. И они все, как один, называют Снейпа его правой рукой и главным убийцей. Еще бы, свои-то шкуры жалко, а мертвые все стерпят, – Гермиона досадливо вздохнула, и потерла лоб. – Пока ни одно убийство, которое ему инкриминируют, не подтвердилось, но настроения в обществе все равно далеко не в его пользу. Придется спрятать профессора минимум месяца на три, а то и больше. Тюрьму он сейчас не переживет. Еле слышно гудел кондиционер, тяжело дышал больной на кровати. В полутемной комнате, прижавшись друг к другу, сидели трое самых близких людей, из которых двое ничего не могли сделать для своей так рано повзрослевшей дочери. В теплом воздухе австралийской осени холодным призраком стояла война. А исхудавшая девочка вполголоса, глядя прямо перед собой в темноту комнаты, перечисляла имена. – Помните, я говорила, у нас был замечательный преподаватель ЗОТИ, Ремус Люпин? Он погиб вместе с женой, остался двухмесячный сын. И один из близнецов Уизли, Фред, погиб. Его убило камнем, когда «упиванцы» взорвали стену замка. А помните этого смешного мальчишку с фотоаппаратом, он еще вас снял, а потом с совой фотографию прислал, соседи тогда грозились полицию вызвать, если мы будем прикармливать «этих грязных тварей, которые пачкают балконы»... Тоже погиб. В эту ночь никто из семьи Грейнджер так и не сомкнул глаз. Дважды кололи больному в вену жуткую зеленую дрянь, один раз что-то грязно-розовое с неприятным запахом. Когда совсем рассвело, Джейн Грейнджер подозвала мужа к постели больного: – Готовь инструменты, Пит. Наша девочка действительно совершила чудо. На тощей шее профессора, прямо посреди рваного шрама наливался огромный нарыв, заполненный желтым гноем. Все было готово через двадцать минут, и в спальне на двадцать четвертом этаже жилой башни Мельбурна трое человек, стоя на коленях, провели операцию. Нарыв был вскрыт, гной вычищен, но… – Знаешь, девочка моя. Похоже, твой профессор никогда уже не сможет преподавать. Во-первых, скорее всего, жестоко пострадали голосовые связки и, если он сможет разговаривать, то только шепотом. Потом, смотри, видишь асимметрию лица? – Питер показал на опущенный правый уголок рта больного. – Задет лицевой нерв. Если бы ты вернулась раньше хотя бы на три дня, твои зелья позволили бы остановить заражение, но теперь… – Пап, я не могла. Нас с Роном и Гарри постоянно тягали на заседания Визенгамота. Я вырвалась только потому, что изобразила обморок прямо в зале суда, и мадам Помфри потребовала, чтобы меня оставили в покое, хотя бы на неделю. – Только изобразила? – отец внимательно оглядел свою исхудавшую и безмерно усталую дочь. – Да, я умею хорошо притворяться, – в карих глазах сияла совершенная искренность. Ну-ну. – Ладно. Смотри дальше. Вот, видишь, какой пришлось делать разрез к плечу? Боюсь, что и плечевой нерв тоже задет. Правая рука уже никогда не будет двигаться так, как прежде. – Главное, что он будет жить. У магов очень сильная регенерация. Чуть меньше года назад Джордж Уизли потерял ухо, а сейчас у него уже почти отросло новое. – Ну, если регенерация. Ты, все же, подавай ему какие-нибудь свои средства для поддержания сердца и почек, – Питер поморщился и почесал нос. – Да, еще у него печень не в порядке, но это хроническое, может и подождать. И еще кроветворное обязательно надо. Есть у вас такое? – Есть, конечно, папочка. А тебе на работу не надо? – Уже опаздываю, – мистер Грейнджер поднялся и потер ноющие колени. – Дженни, я кофе в офисе выпью, а вы, девочки, ложитесь спать. У вас была тяжелая ночь. Как все же здорово, что в этот раз я память не потерял. Похоже, прятаться лучше всего здесь, под прежними именами супругов Уилкинс. Рану пришлось прочищать еще два раза. Профессор пришел в себя через три дня, ночью. Первое, что он почувствовал – касание влажной ткани, которой осторожно протирали его грудь и живот. Второе – слабый аромат зеленых яблок, терпкий и свежий, мучительно отдавшийся в груди нелепым желанием вдохнуть поглубже и не выдыхать. Третье – сильную боль справа, когда он так и сделал, распространившуюся от угла рта почти до локтя правой руки. Он приоткрыл глаза, но смог разобрать только слабый свет, в котором двигался темный силуэт. Попытка поднять руку успехом не увенчалась, только сознание снова скользнуло в черноту без мыслей, а главное, без боли. Второй раз, придя в себя уже ярким солнечным днем, Снейп ощутил сильное желание облегчить мочевой пузырь, но попытка шевельнуть рукой или повернуть голову не увенчалась успехом. Над головой белел потолок. Правая рука жутко болела, как и шея. Послышались приглушенные шаги, и смутно знакомый высокий женский голос произнес: – О, вы очнулись. Слышите меня? Снейп хотел ответить утвердительно, но из открытого рта не вылетело ни звука. Над ним склонилось девичье лицо. Где-то он уже видел эти широко распахнутые светло-карие глаза, высокий лоб, тонкий нос, губы, готовые сложиться в улыбку. Каштановые волосы заплетены в тугую косу, но несколько прядей выбились и окружают бледное личико светящимся в лучах яркого солнца ореолом. – Если слышите, моргните один раз. Снейп старательно закрыл и открыл глаза. – Хотите пить? Как же просигнализировать, что сейчас лопнет мочевой пузырь? Он только смотрел в лицо девушки, стараясь ни в коем случае не закрыть глаза. – Может, судно? Папа говорил, что почки должны начать работать самостоятельно… Да, да и еще раз да. Тут не до гордости, когда сил терпеть уже нет. Ловкие руки поднимают ноги в коленях, голых ягодиц касается теплый пластик. Одна ручка тут же ложится на готовый взорваться член, деликатно направляя струю в утку. Долго, как же долго он мочится. Стыд-то какой. Девчонка совсем молоденькая, лет шестнадцать, не больше. Покраснела вся, но руку не убирает. Кто же таких юных в медсестры берет? Хотя нет, похоже, он не в больнице. Слава Мерлину, наконец-то, все. Девчонка осторожно вытащила почти полное судно. По комнате разлился отвратительный запах мочи. Она, пытаясь отвернуть лицо и от него, и от судна одновременно, салфеткой промокнула ему пенис, а потом осторожно встала и пролевитировала судно из комнаты. Что пролевитировала, а не несла руками, Снейп сумел-таки углядеть, изо всех сил скашивая глаза. Ноги так и остались согнутыми в коленях и, чтобы проверить, не парализовало ли его в самом деле, он попробовал их опустить. Получилось сразу, но усилие, затраченное на борьбу с собственным телом, сильно утомило, и профессор провалился в сон.