В шесть часов вечера после войны

Волдеморт пытал младшего Малфоя. С наслаждением, с глазами, горящими красными сполохами, с ниткой слюны, протянувшейся из уголка приоткрытого рта. Раз за разом он резко проворачивал палочку, и из безгубой щели вылетало «круцио». Драко корчился на паркетном полу перед высоким креслом, в котором боком, напряженно восседал Волдеморт. После очередного «круциатуса» мальчишку вырвало кровью прямо под ноги Риддлу. Но, ведь этого на самом деле не было? Помнится, красноглазый маньяк только два раза произнес заклятье непереносимой боли, сопровождая процесс лекцией о подчинении и правильном выполнении приказов. И то после выяснилось, что у Драко от мышечных спазмов треснули два ребра. После десятого «круциатуса» разум может безнадежно повредиться. Надо как-то отвлечь его внимание. – Мой Лорд… – Я слушаю тебя, мой верный слуга. – Я думаю, мальчишке хватит уже… – Ах, ты думаешь… Придется отучить тебя от этой вредной привычки. «Круцио»! Палочка уставилась прямо ему в горло, и шея взорвалась нестерпимой болью. Перед глазами колыхалась красная пелена, в голове долбились не меньше дюжины очень энергичных дятлов. Потом половина из них куда-то улетела, и стали слышны слова, журчащие как вода, прохладой проливающиеся в пылающий мозг: – Тише, тише. Все уже кончилось, я здесь, с вами. Теперь все будет хорошо. Давайте, я смажу рану этой мазью, она охлаждает и обезболивает, – тихий голос убаюкивает, успокаивает неистовое биенье сердца. Еле уловимый аромат зеленых яблок прогоняет прочь шипящий голос Риддла. «Лили? Но ведь она умерла? А, все просто. Я тоже умер. Как хорошо, прохладно. Тонкие пальцы так нежно касаются шеи и плеча, за ними тянется ментоловый холодок. Стоп, здесь что-то не то. В раю не должно быть боли. А в аду не должно быть Лили...» – Вот и все. Теперь выпьем зелье сна без сновидений, и будем спать и набираться сил. «Бред. Точно бред. И голос чуть выше, чем был у Лили». Он точно помнит ее голос, как и каждую черточку ее лица, каждый жест и поворот головы. Снейп все свои воспоминания о ней перелил в думосброс и, когда становилось совсем невмоготу, пересматривал их одно за другим. А в последний год слишком часто становилось так хреново, что только они и давали сил держаться, вертеться, как уж на сковородке, чтобы и дети не пострадали, и Риддл со своими прихвостнями ни о чем не догадался. В очередной раз его разбудило чувство голода. Внутренности, казалось, завязались узлом, и он бы застонал, если бы был один. Но как только его веки дрогнули, над ним сразу же склонилась… Быть того не может – это же гриффиндорская выскочка Гермиона Грейнджер! Он закрыл глаза, надеясь, что сон просто опять перешел в кошмар и, стоит проснуться, он окажется, в больнице, в Азкабане, у черта на рогах, где не будет никаких детей, а особенно этой. Мечте не суждено было сбыться, потому, что в сознание тут же ворвался звонкий, слишком звонкий для его ушей голос. – Не притворяйтесь, сэр, я видела, вы проснулись. Есть хотите? Пришлось открыть глаза и тут же моргнуть «да». Кажется, так они договаривались в прошлый раз, если этот раз был, а не приснился. – Ну, вот и хорошо. Сейчас будем есть суп. Изголовье постели приподнялось над кроватью, повинуясь движению палочки, и Снейп очутился в полусидячем положении. В рот ему тут же ткнулась ложка с чем-то пахнущим умопомрачительно для человека, не принимавшего ничего, кроме зелий, уже десять дней. Но как только теплая густая жидкость опустилась в желудок, его скрутило в спазме боли. Пережидая ее, Снейп сжал зубы, чем вызвал возмущенную тираду из уст нетерпеливой девчонки. «Да не капризничаю я, сейчас спазм пройдет, и снова буду есть. Не тыкай ты ложкой, идиотка, и не угрожай своей палочкой. Под «империусом» она меня будет кормить. Воистину, когда природа создавала гриффиндорцев, она заменила им часть ума излишком энергии». Скоро процесс кормления продолжился, теперь уже боль не терзала желудок, но все это отняло слишком много сил, и профессор так и уснул в полусидячем положении. Нагайна скользила по полу. Огромный удав-мутант, толщиной с его бедро, покрытый матовой черной чешуей в бурых и зеленых разводах. Ей было слишком много лет для простой змеи. Животное-фамилиар Тома Риддла. Он вывел ее искусственно, скрестив анаконду с болотной гадюкой. Прятал змееныша в «Боргине и Берке», потому, что не мог надолго оставить одну – изуродованное создание постоянно хотело жрать. Причем, пищей ему служили подчас самые странные вещи. То насекомые, а то старинные манускрипты. Черненое серебро, заговоренные булыжники. Конфеты, жабы, части тел казненных или убитых грабителями магглов. Со временем, когда тварь достаточно выросла и вполне сформировалась, пищи ей нужно было уже меньше. К октябрю 1981 года она могла уже не есть месяцами, как любой нормальный удав. И все же, ей почти каждую неделю нужна была смерть. Хотя бы крысу задушить – и выпить ее агонию. Ментальная зависимость, как у наркомана. В тот день, 31 октября, Нагайна обвилась вокруг трясущегося от страха тела Хвоста и аппарировала в Албанию прицепом. Потом их пути с хозяином то сходились, то расходились, но она всегда находила Риддла. Путешествуя в трюмах кораблей, пересекая на собственном брюхе поля и автострады. И ведь ни один грузовик гадину не переехал! Они нашли друг друга незадолго до его «воскрешения». Теперь Нагайна всегда с хозяином. В Малфой-Меноре даже эльфы в истерике, не то, что господа. Хотя, надо признать, что крыс она вывела получше любого кота. И вот теперь скользила по гладкому мраморному полу Большого приемного зала Малфоевского особняка. Очень целенаправленно скользила, прямо к нему. А он застыл в оцепенении. Толстенная холодная змея обвилась вокруг коленей, вот уже скользит по бедрам, обвивается вокруг поясницы. Красноглазый маньяк хохочет, он ни разу не слышал, чтобы Риддл так смеялся, взвизгивая и хлопая себя руками по худым коленкам, торчащим, как две сломанные под прямым углом палки. Змея сдавила холодным обручем грудь. Какая она тяжелая. И ледяная. Ее узкая голова качается напротив лица, тонкий раздвоенный язык лишь чуть-чуть не касается кончика его носа. Самое непонятное во всем этом – почему он стоит абсолютно голым? Ведь здесь так холодно – он видит пар, все реже и реже вырывающийся из его рта. Змея сдавливает грудь, не дает дышать. Сквозь визгливый хохот доносится «Убей!», и зубы Нагайны вонзаются ему в шею, яд разливается по жилам, а змея отводит голову и вонзает зубы снова. Почему жидкость, текущая по его подбородку такая ледяная? Ах, да, он ведь уже умер, а у трупа кровь холодная… – Тшшш. Не надо так сильно мотать головой, профессор, я вас не удержу, – опять этот тихий голос. Он прогнал Нагайну, теперь отстраняет боль. – Ох, ну успокойтесь же. Вот так. Все кончилось. Это был только дурной сон и температура. Сейчас выпьем зелье, смажем вам шею, и все будет хорошо… Голос ускользает, теряется в дымке полусна-полубреда. Ноздри улавливают терпкий тонкий аромат зеленых яблок. Опять Лили? Как же хорошо. Только не уходи, побудь еще здесь, продолжай гладить по лицу, по волосам маленькой теплой ладошкой… Его будили несколько раз, было светло, потом темно, потом зажгли электрический, режущий глаза свет. Давали пить какие-то зелья, но в полусонном состоянии он не мог определить на вкус, чем его поили. Кололи какое-то лекарство в вену. Скорее всего, маггловское. У волшебников не принято внутривенное вмешательство. Потом опять эта несносная Грейнджер кормила его с ложки, непрерывно что-то треща. При этом она постоянно вытирала ему салфеткой правый уголок рта. Из того, что он не чувствовал прикосновений салфетки, профессор заключил, что у него парализована правая часть лица, и, скорее всего, из уголка рта течет слюна. Брр, мерзость какая. А потом снова повторился позор с уткой. И опять эта наглая девчонка прикасалась к его пенису, правда, старательно отворачивая лицо. Но руки ее при этом не дрожали, да и голос не менялся. Такое чувство, что она по десять раз на дню ставит пациентам судно. После этого чертова выскочка имела наглость стянуть с него простыню и протерла влажной тканью его обнаженное тело. И опять что-то болтала совершенно спокойным голосом. Правда, надо признать, ее болтовня воспринималась как успокоительный заговор, которые так любила практиковать мадам Помфри. Самое печальное заключалось в том, что сколько профессор ни пытался ворчать, протестовать, да просто наорать на бессовестную девчонку, из его рта не вырывалось ни звука. Попытка проникнуть в мозг Грейнджер не привела к успеху. Обычно для того, чтобы что-то внушить магглу, даже палочку применять не обязательно. Особенно такому сильному легилименту, каким был профессор Снейп. Рассчитывая на то, что мозг магглорожденной волшебницы не защищен, как и у прочих простых людей, он ринулся туда со всей силой ярости, стыда и злости на свое бессилие. Откат был страшен. Хорошо, что сознание сразу покинуло профессора, но, даже придя в себя, он чувствовал сильную головную боль, которую лишь слегка приглушало болеутоляющее зелье. – Не стоило этого делать, профессор,– странно, на этот раз голос уже не звенит в ушах, не отдается молотками в висках. Может, потому, что в нем звучит странная усталость, не свойственная энергичной заучке, которая изводила его своей вытянутой рукой в течение шести лет. – Гарри не зря учился у вас окклюменции. Кое-что он сумел почерпнуть из ваших уроков, а я вытянула из него эти сведения. Вам ко мне в мозг не проникнуть. И палочку я вам верну не раньше, чем удостоверюсь, что вы не причините себе вреда. «Интересно, а про вред, который я могу причинить тебе, ты подумала? Я все же Упивающийся Смертью. Я, знаешь ли, опасен». Но этот вопрос профессор задать не сумел просто физически, а гриффиндорская всезнайка опять принялась его кормить, вытирая рот и подбородок. Унизительно. К запаху супа примешивается еле уловимый аромат зеленых яблок. Бред, все бред. Откуда зеленые яблоки – Лили же здесь нет. Низкий грудной смех, такой сексуальный, если не знать, кому он принадлежит. Бешеная Белла, Беллатрикс Лестранж. В молодости она была сказочно красива. До Азкабана. Да и сейчас, когда эта женщина смотрит на Волдеморта, она почти прекрасна. Но стоит ей отвести от Риддла огромные карие глаза – в них уже плещется безумие, а тяжелые аристократические черты лица искажаются нечеловеческой злобой. Двенадцать лет общения с дементорами даже для ее кузена не прошли даром, хотя он почти все их провел, виляя хвостом. Бедной женщине повезло еще меньше. Рудольфус проболтался как-то, что она и до Азкабана любила жесткие игры в постели. А сейчас он старается поменьше находиться рядом со своей женой. О, Белла любит боль. Она ею бредит. Любит сама терпеть боль, а уж доставлять ее другим – просто обожает. Банальный «круцио» для нее – лишь разминка. А потом она достает свой маленький серебряный кинжал. Белла любит ощущать боль кончиками пальцев, вдыхать ее аромат тонким носом с чувственно подрагивающими ноздрями, любит скользить пухлыми губами за ножом, слизывая кровь. Беллатрикс не вампир, кровь она потом сплевывает. Это очень неэстетично. А ей плевать. Такой ошибки, как с Лонгботтомами она больше ни разу не допустила. Какой смысл пытать, если жертва потеряла разум и не может ощущать в полной мере страдания, а главное страх от предвкушения новой боли. – Ну что, мой дружок? Теперь тебя некому защитить от меня? – Низкий голос так сексуально подрагивает, что его губы сами складываются в усмешку. Только усмешка эта горькая. Он слишком хорошо знает, что будет дальше. – Твои хозяева оба сыграли в ящик, и теперь ты мой! – Беллатрикс выдохнула последнее слова ему в ухо, обжигая его своим дыханием, провела руками по его рукам от ладоней до плеч, нежно коснулась пальцами шеи. Почему-то он опять стоял обнаженным и не мог пошевелиться, а высокая черноволосая женщина прижалась к его спине и ягодицам, слегка царапая лопатки кружевом корсета. – Поиграем, сладенький? – жаркий шепот, пухлые губы прихватывают мочку уха. Холодное жало ножа проводит дорожку справа по нижней челюсти, по шее, по плечу. Следом за ним сразу идет боль, она захватывает, разрывается в голове горячей вспышкой. Сексуальный смех переходит в дикий хохот и обрывается в бездне беспамятства. Снейп очередной раз открыл глаза и, с облегчением увидел, что у его постели не маячит это лохматое кареглазое шумное недоразумение. Женщина, которая держала его за запястье, считая пульс, была примерно его ровесницей, с такими же легкими пышными каштановыми волосами, тонким изящным носом и круглым мягким подбородком, как у Грейнджер. «Это ее мать. Она же маггла. Надо попробовать легилименцию на ней. Только бы взгляд поймать». В этот момент миссис Грейнджер подняла голову, и ее серые глаза встретились с двумя черными бездонными колодцами. На нее пахнуло таким холодом, что руки мгновенно заледенели и задрожали. Но разорвать контакт она уже не могла. Черная пропасть затягивала, и женщина ощутила, что стремительно погружается в этот космос, лишенный звезд. Сначала на нее обрушилась огромная, невозможная тишина, а потом в ее мозгу зазвучали громкие отчетливые слова. Они падали, как тяжелые ледяные ртутные капли, ощутимо давя и даже причиняя боль: «УБЕРИТЕ ОТ МЕНЯ ВАШУ ДОЧЬ». Пауза. И снова: «УБЕРИТЕ ОТ МЕНЯ ВАШУ ДОЧЬ. НЕМЕДЛЕННО». Колдун закрыл свои жуткие глаза, его пульс под рукой стал очень быстрым, а на высоком желтоватом лбу выступили капельки пота. Вопреки ожиданиям Снейпа, миссис Грейнджер не стала паниковать и с криком убегать из спальни. Она молча взяла салфетку, промокнула лоб профессора, а потом откинула простыню и мягкими плавными движениями начала массировать ему область сердца. – Я не могу этого сделать, профессор. Дочь поставила нам с мужем ультиматум: она берет на себя основной уход за вами, а мы только помогаем ей, – у миссис Грейнджер оказался приятный, немного усталый голос. – В противном случае она просто возьмет вас и исчезнет в неизвестном направлении. Мы не можем потерять ее снова. Черная бровь профессора взлетела в немом вопросе: «Снова?» – Год назад она стерла нам с мужем память, взамен внушила целый комплекс логичных взаимосвязанных ложных воспоминаний и отправила сюда, в Австралию. Лишь появившись здесь неделю назад, она снова вернула наши истинные личности. Это… было тяжело. «Шляпу – в утиль. Так манипулировать людьми могут только слизеринцы. Эх, попадись она в свое время ко мне, я бы сумел обломать эту дерзкую выскочку. Хотя, она же магглорожденная. Жаль». – Я вас прошу, профессор, не отнимайте у нас нашу девочку. Не упрямьтесь, – серые глаза опять бесстрашно встречаются с черными. Эта бы уж точно попала в Гриффиндор – неужели совсем не боится жуткого темного мага, который может запросто залезть ей в голову? – Вы не единственный ее пациент. Она сейчас в Хогвартсе. Там очень много раненых, и она с учителями и несколькими учениками ухаживает за ними. А мальчики разбирают развалины. До сих пор находят трупы. «Мерлин, что же там было? Неужели замок разрушен? И кто погиб? Проклятая немота!» – Попробуйте сжать пальцы левой руки. Так. Еще раз. Уже лучше. А теперь потренируйтесь сами. Левая сторона у вас не задета. Это просто слабость. Хорошее питание, уход и постоянные тренировки – и вы сможете разговаривать письменно. Как Вам такая перспектива? – на розовых тонких, как у Гермионы губах, мелькнула слабая улыбка. «Великолепно! Вот тогда-то ваша дочь и узнает все, что я о ней передумал за все эти дни. Не бойтесь, вы ее не потеряете. Она сама отправит меня в Хогвартс, в Св.Мунго, Азкабан, да куда угодно, лишь бы быть подальше от меня».