В шесть часов вечера после войны

Вечером снова появилась Грейнджер-младшая. Теперь она массировала его безучастное тело, кормила, подставляла и выносила судно, протирала влажной тряпкой с отчетливым запахом трав. Так, крапива, череда, что еще? Кажется, вербена. И опять зеленые яблоки. Она их в воду, что ли, добавила? Поймав его вопросительный взгляд, наконец, спросила: – Вы хотите знать, сэр, чем закончилась битва? Снейп кивнул, теперь у него в лексиконе было уже два слова: вниз-вверх – «да», влево-вправо – «нет». – Мы победили. Волдеморт мертв окончательно и бесповоротно. Гарри Поттер жив, но часть души Волдеморта, которая была заключена в его шраме, разрушена. Все хоркруксы уничтожены. Со стороны Упивающихся погибли Беллатрикс, Долохов, Грейбэк, Яксли, Макнейр, Руквуд, – она старательно смотрела в сторону, и хмурилась, припоминая имена погибших врагов. – Еще многие, но я их не знаю. Очень много народу в Азкабане. Авроры, кажется, перегибают палку. Схватили даже Нарциссу Малфой, хотя та была без палочки, а Гарри во всеуслышание заявил, что она спасла ему жизнь. «Цисси? Я всегда знал, что ты сильная, хрупкая моя снежная лилия. Слишком нежная для Блэков, слишком стойкая для Малфоев. Если переживу этот кошмар, пошлю тебе корзину цветов в память нашего короткого романа. И в знак признательности за спасение жизни этого Мелкого-Пакостника-у-которого-все-получилось». – … И Драко Малфоя. У него больше двадцати свидетелей, что в битве он не участвовал ни на чьей стороне. И все равно семнадцатилетнего парня упекли в Азкабан. Хорошо, хоть дементоров там уже нет. Они объявлены опасными магическими существами, и на них открыта охота. Еще Ваш ученик погиб, Винсент Крэбб. Сам виноват. Он пытался убить Гарри и Рона. А потом призвал Адское Пламя, в котором сам же и погиб. Мы не могли его вытащить, правда. Не успели. С нашей стороны погибли Ремус Люпин и Нимфадора Тонкс, Фред Уизли, Колин Криви… Имена все падали и падали, тяжким грузом ложась на сердце. Сколько смертей! – Еще очень много людей, которых я не знаю. Авроры, жители Хогсмида. Кажется, из учеников больше никто не погиб. По крайней мере, родители больше не приезжают к нам для того, чтобы под завалами искать своих детей. Салфетка коснулась уголка одного глаза профессора, потом другого. Он плакал? Быть того не может. А вот девчонка не плачет. Сколько же она перенесла, если сейчас ее голос не дрожит, а в пустых темных глазах нет слез. – Хватит. Хватит об этом. Все уже кончилось. Сейчас, профессор, мы попробуем сесть, а то так можно все бока отлежать. Сильные ладошки больно сжимают левое плечо. – Ну же,сэр, помогайте мне. Что вы лежите, как колода? Обопритесь локтем. Снейп попытался опереться на оба локтя и свалился от приступа жгучей боли в правой руке. – Я же сказала: одним локтем. Вам нельзя напрягать правую руку, пока нерв не регенерирует. Ну, что мне с вами делать? «Заавадить! Мерлин, как больно-то!» Изголовье постели приподнялось, губ коснулось прохладное стекло стакана. – Ну же, профессор, разожмите зубы. Можете стонать, кричать, все равно у вас нет голоса, никто не услышит. Ну, нечего стесняться, как томная барышня. «Нет, это я тебя зааважу. Вот только до палочки доберусь. Нахалка!» – Если Вы сейчас выпьете это зелье, я Вас поцелую. «Что?!!» Челюсть отвисла от удивления, в рот сразу же пролилась вяжущая горечь болеутоляющего. Изголовье опустилось. «Ну да, конечно. Все это было только для того, чтобы я рот открыл. Кто же в своем уме будет целовать сальноволосого ублюдка?» Нежные прохладные губы коснулись вертикальной складки на лбу между бровями, сломанной переносицы (привет от Гремучей ивы), а потом сомкнутых губ. Быстрый влажный язычок провел по верхней губе, затем по нижней. – Горько, – и, прямо глядя в распахнутые черные глаза, – зелье горькое. А он лежал, с удивлением вдыхая терпкий свежий запах зеленых яблок. Так пахли ее волосы. Это была не Лили, все это время – не Лили! И снова потекли дни, похожие один на другой. Только теперь причин уходить в забытье не было. Тело постепенно набирало силу. Утка сменилась унитазом, на который его по-прежнему провожала чертова гриффиндорская непоседа, но теперь она хотя бы ждала за дверью, пока он сделает свои дела. И мокрую тряпку сменила ежедневная ванна с травами, утром с укрепляющими, вечером – успокаивающими. Мыла его тоже эта несносная девчонка, спокойно левитируя его тело в воду и… В общем, эти ручки могли бы не лезть туда, куда им лезть не следует. Для укрепления пальцев профессору дали резиновый мячик. Он старательно упускал его через каждые пол-минуты в течение двух дней. Знаменитое гриффиндорское упрямство было сломлено только на третий день, и ему вернули палочку, чтобы он мог сам призывать мячик. Дамблдор сидел за своим директорским столом, положив перед собой руки ладонями вверх. Правая по-прежнему была почерневшей и высохшей. Седая борода аккуратно перевязана шнурком с этими дурацкими шариками. На шелковой лиловой мантии ни одной лишней складочки, седые длинные волосы тщательно расчесаны и покоятся на плечах волосок к волоску. – Ну что ж, мой мальчик. Кажется, ты проиграл. Изучил яд Нагайны, изготовил и принял противоядие, остановил кровь коллагеном, а простого сепсиса не предусмотрел. – Да, змея, похоже, не очень следила за своими зубами, – Снейп по обыкновению, подпирал стену директорского кабинета, сложив руки на груди. – Все так же язвителен. Да, это лучше, чем молча ждать свидания с дементором, – Дамблдор светло улыбнулся. Улыбка так резко не вязалась с горькими словами, сказанными совершенно бесстрастным голосом. – Дементоров больше нет в Азкабане, – чего он хочет на этот раз? Что я еще должен сделать, ведь, вроде бы сделано все. Чего еще можно ждать от полутрупа, какое задание поручить почти парализованному телу? Почему-то, не смотря на то, что теперь Снейп стоял, он четко осознавал, что на самом деле лежит в австралийской квартире со стенами , выкрашенными в персиковый цвет, заставленной этой глупой стеклянно-металлической мебелью. – Уж не думаешь ли ты, что для тебя не найдут одного? Ты слишком много знаешь, мой мальчик. Министерство, вернее, некоторые его члены сделают все, чтобы вынести тебе смертный приговор, а главное, привести его в исполнение до того, как ты сможешь раскрыть рот и поделиться сведениями об их тайных делишках с Томом. Волдеморт никогда не смог бы подняться так высоко, если бы не имел поддержки среди власть имущих. А поддержка даром не дается. Тот сейф, где ты держишь кое-какие бумаги, все еще в Тупике Прядильщиков? Голубые глаза старого мага хитро блеснули из-под очков-половинок. О, Снейп слишком хорошо знал, как изменчивы бывают эти глаза. Каким холодом может веять от этого голубого взгляда. Холодом и смертью. Зельевар сложил руки на груди и спокойно произнес. – У авроров есть Люциус. Мисс Грейнджер не назвала его в числе погибших, а, значит, он жив. И он тоже из ближнего круга. Не сомневаюсь, что у Скользкого Люци есть такие же бумаги, компрометирующие многих из «победителей». – Да, но на Малфое-старшем не висит обвинение в одном прямом убийстве и двух косвенных, – улыбка прячется в седой бороде, чертиками перепрыгивает из одного голубого глаза в другой. – А значит, он может отсиживаться в Азкабане хоть до возвращения короля Артура. Он не пустит эти бумаги в ход, пока не будет полностью уверен в своей безопасности. – Что ж, буду ждать свидания и страстного поцелуя, – кривая усмешка привычно касается губ. – А зачем ждать? – в ладонях Дамблдора вспыхнуло пламя, сразу превратившееся в крупную птицу с ярко-алым оперением. Феникс резко взмахнул крыльями и ринулся к Снейпу. Его клюв вошел профессору в шею, когти вцепились в плечо, раздирая кожу и мускулы. Маг резко открыл глаза. Сердце колотилось, как бешеное, шрам болел почти невыносимо. На этот раз никто не подошел к нему, наверное, вездесущей гриффиндорки не было поблизости. Это хорошо. На самом деле волшебник не может применить к себе «Аваду Кедавру». Какое-то ограничение стоит на заклятьи, а, может, так срабатывает инстинкт самосохранения. Но есть некоторые чары, которые, не являясь опасными, могут привести к смерти. Например, заклятье мгновенной заморозки. Если направить его точно на сердце, то сильный холод разорвет каждую клетку сердца и аорты. Надо только точно прицелиться, а это сложно, когда левая рука еще так слаба. Наконец, кончик палочки упирается в грудь прямо напротив сердца: «Фро…» Палочка вывернулась из пальцев и, больно царапнув кожу, улетела к окну. Хлесткий удар ожег левую щеку. – Гад! Слизеринский ублюдок! Или левая рука у нее слабее правой, или он просто не почувствовал удара по правой щеке из-за травмы. – Да я лучше сама тебя задушу! Негодяй! Как ты мог, после того, сколько я с тобой возилась! – Снова ожгло левую щеку, но уже по-другому – соленая капля упала и проложила себе дорожку к шее. «А ты хочешь, чтобы все твои труды достались дементорам? И прекрати поливать мое лицо слезами – кожу и так саднит от пощечин». – Не надо так, прошу вас, профессор! Вы должны жить! Вы герой, мы все живы только благодаря вам. Я знаю, как вам больно, но самоубийство – не способ прекратить страдания, – мокрые губы касаются щеки, лба, поочередно целуют глаза. «Глупая девчонка! Прекрати слюнявить мое лицо! При чем здесь страдания? Мне просто страшно! До судорог, до медвежьей болезни страшно! Первый раз в жизни я могу признаться себе в том, что трушу. Я не хочу, чтобы мою душу высосал дементор! Любая, самая мучительная смерть лучше этого. Но ты ведь не станешь препятствовать «правосудию», правильная до оскомины заучка-префект. А для «слизеринского ублюдка» правосудие может быть только одним – поцелуй дементора». Палочку ему так и не вернули. Не помог упускаемый мячик – не хотите заниматься, профессор, лежите, глазейте в потолок. Пришлось смириться, ведь беспалочковая магия ему, в силу общей слабости, не давалась вообще.