Всеми цветами ее боли

Вечер был такой же одинокий, как и почти все вечера в этом доме. Делать уроки сил не было, а потому девушка просто лежала в позе морской звезды на кровати у себя в комнате и созерцала белый потолок, а точнее трещинку на нем. «Интересно... если соседи будут сильно топать по полу, то потолок обрушится на меня? И я умру? Было бы хорошо. Мне бы не пришлось больше возвращаться ТУДА, – по–глупому размышляла Лейла. – Эх... все мои попытки и усилия забыться в сексе, в страсти обрушились в один миг. Стало только хуже. От некоторых сексуальных контактов я даже не получала удовольствия, но все равно продолжала делать это в надежде забыть всех этих уродов! Меня использовали... но я была не против. Быть секс–игрушкой даже весело... первое время. Потом начинаешь уставать от одного и того же партнера и, как всегда, пытаешься искать новизны, а потом и нового парня для развлечения своих пошлых прихотей и эротических фантазий. Секс поработил меня. Я пытаюсь не думать об этом. Но мне дико хочется, чтобы меня растлевали вновь и вновь. А ведь мне всего семнадцать... Господи... пускай мама никогда не узнает этого, Господи! Я пока что держу себя в руках. Литература помогает некоторое время не думать об этом, но все же... Нет! Лейла, ты должна остановиться, а иначе...» Волосы ее уже были совершенно сухими и струились по подушке гладкими и длинными темно–русыми лентами в беспорядочных направлениях. До ушей Лейлы доносилось тиканье часов из гостиной, которое действовало на нее, как звук метронома. Она ненавидела этот звук. «Одиночество», – раздался ее собственный голос внутри себя, а затем она провалилась во сне. Снилось ей много... слишком много. Яркие краски, пресыщенность во сне – Лейла этого очень не любила. Несмотря на то, что сон ее был довольно красочным, он был страшным и диким. Она ничего не могла запомнить, так как кадры сменялись один за другим, один за другим, и так всю ночь напролет. Где–то виделась Лейле драка, где–то полет, где–то утопление в море, где–то волшебные ландшафты природы, которые портили люди, где–то лазурные небеса, омрачняющиеся взрывом от атомной бомбы, где–то школа, где–то улицы и города, в которых так много злых и жестоких на сердце людей. Проснулась она от собственных биологических часов, которые сильно подсказывали девушке, что уже около шести часов утра, и что дальше спать ей бесполезно – пора вставать. – Черт... – проклянула все на свете Лейла и упала лицом в горячую подушку. Утомление навалилось на нее со всех сторон, усталь ото сна. Про вче-рашний день Лейла старалась не думать, ибо эти мысли совсем поглотили бы ее целиком и полностью. В который раз размазывая густой тональник по лицу, а в частности по тому месту, где осталась ссадина от единичного удара, она думала про себя: «Вот я вроде не урод, а очень даже симпатичная девушка. У меня замеча-тельная фигура, длинные волосы, большие карие глаза, пухлые губы, длин-ные ноги, тонкая талия и, вообще, аккуратная и подтянутая фигура, но... от-чего же меня все так не любят? Я ведь неглупая, начитанная, как говорят родители и Вика, хорошо разбираюсь в литературе, в психологии и социологии. Что не так–то? В общении с людьми тоже вроде никаких изъянов нет. А все почему?.. Черт возьми! Зачем ты задаешь себе по новой все эти заезженные вопросы? Ты ведь прекрасно знаешь, за что именно тебя ненавидят и гнобят... Секс. Слишком много секса было в твоей жизни за почти восемнадцать лет жизни. Это ненормально ведь – иметь так много его... но это ведь было в прошлом. Подумаешь. Да я же никому не мешала! Почему они лезут в мою жизнь?.. А все из–за этих идиотов, которые так мастерски развели меня в тринадцать лет. Дима и Леша. Никогда вам этого не прощу и никогда не забуду, ненавижу... вы мне всю жизнь испортили. Из–за вас ко мне все так относятся, меня хотят удушить, испепелить, изничтожить... За что? За то, что я просто нравилась мальчикам, а мальчики выражают свою симпатию в большинстве своем эрекцией и пошлыми намеками. Это так необычно было первое время, но потом я привыкла и смирилась с такой вот участью, дескать. Лейла... хватит думать об этом! Это прошлое, и невозвратимо пережитое, как писал Тютчев в одном из своих стихотворений. Но я все еще не могу отпустить всю ту боль, всю ту злобу, которую они мне принесли. Они поступили слишком жестоко со мной, учитывая, что тогда я была еще совсем несмышленым и доверчивым, наивным ребенком, на глаза которого были тесно надвинуты розовые очки. Жестокосердечие. Вот, как я это называю. Студенты развели семиклассницу. Два брата... хотя поначалу я даже не подозревала, что вы знакомы. Все! Хватит, стоп! Надо собираться, а то я так и просижу тут до скончания всех уроков, и мне влетит» *** И вот этот поворот, который всегда вызывал у девушки одинаковые злободневные чувства, за которым стоит это место, эта школа. Иногда, когда бывало у нее хорошее настроение, она представляла, что на воротах, ведущих в школьный двор, гордо красовалась огненная надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Эти мысли вызывали у нее смех, но сейчас у Лейлы было слишком паршивое настроение, чтобы воображать такие глупости. Нагрузив на себя бремя отчаяния и апатии, она вошла во двор, еще несколько метров и вот перед ней уже двери в школу. Немного нерешительно, но она вошла туда, стараясь сделать невозмутимый вид. В гардеробе стояли группы ребят, все шумели, бегали младшеклассники, дежурные учителя старались устанавливать порядок и следить за всеми. Все, как обычно. Лейла прошла к одной из скамеек, на которых, обычно, переодевались ученики, достала пакет со сменной обувью и вытряхнула оттуда черные балетки. Быстро, высунув ноги из старых кед, которые вчера пережили настоящий марафон от школы до подземного перехода, Лейла с опаской огляделась вокруг себя, чуть ссутулившись от непонятного страха. Затем она быстро надела балетки и побежала на второй этаж. Вообще–то, в идеале девушка должна была оставить пакет с кедами в гардеробе, повесить его на крючок в отделе своего 11 «Б» класса. Но Лейла прекрасно знала, что каждый раз, когда она вешает свою одежду или обувь там, то очень сильно рискует найти ее потом где–нибудь в туалете или в спортзале, заброшенную на самый верх баскетбольного кольца, а то еще хуже в грязной раздевалке мальчиков. Поэтому весной и ранней осенью девушка старалась не носить верхней одежды, а только сменную обувь, чтобы было удобнее таскать с собой весь день пакет, а зимой и поздней осенью Лейла просто запихивала свою верхнюю одежду в большую сумку и прятала ее у завхоза. Вся эта система оттачивалась неделями, месяцами... Когда Лейла вошла в класс русского языка и литературы, на лицах ее одноклассников застыло немое удивление: никто не ожидал, что она опра-вится после вчерашнего, но девушка была живучая как микроб. Ее ничто не могло сломить, а раны на ней заживали быстро как на собаке. – Явилась... Наша королева шлюх и давалок! – с досадой в голосе прошептала красавица Лиля своей лучшей подруге Насте на ухо. – Угу, я думала, ее вчера забили до полусмерти! – усмехнулась Настя, украдкой глядя на Лейлу. – Да ладно... это только начало года. В прошлом году ее не забили, так в этом году ей точно конец. Уж я–то поднапрягусь... – со зловещей ухмылкой низким голосом проговорила рыжеволосая Лиля. – Ты у нас королева интриги, так что постарайся, – ухмыльнулась в ответ Настя, не сводя глаз с Лейлы, которая уже прошла к последней парте. – Не сомневайся... если не в больницу, то в дурку точно загремит.