Всеми цветами ее боли

Эрик сидел у себя в квартире. На дворе был уже поздний вечер, и на мужчину, непонятно почему, накинулись странные размышления по поводу последних событий в его жизни. Кресло, в котором он сидел, находилось прямо перед огромными, старыми окнами, с которых давно уже слетела почти вся краска. Обшарпанный паркет изредка поскрипывал от малейшего дуновения ветра или движения. Бледно–голубые обои, которые были расклеены аккурат по всей квартире, местами отходили и вообще выглядели довольно несуразно. В целом квартира нуждалась в ремонте, хотя Эрика не особо заботил этот факт. Он жил здесь с самого рождения и не планировал ничего менять тут, пожалуй, кроме некоторой мебели, если придется. Здесь было довольно просторно, и витала некая аура творчества и одушевленности. Сразу было видно, что в этой квартире живет художник или музыкант. Хотя Эрика можно было причислить и к тому, и к тому. В свободное от работы время, он коротал вечера за фортепиано. Оно находилось в комнате, которая прежде была гостевой. Или же он брался за гитару, но это случалось крайне редко, ведь гитара предназначалась для хорошего настроения, которое у мужчины возникало не так часто, как у обычных людей. В квартире было прохладно, так как на кухне было нараспашку открыто окно, на подоконнике которого стояла пепельница, почти полностью переполненная окурками. От некоторых еще даже исходил слабый, еле заметный дым. Что было примечательно в его квар-тире, так это то, что ни на одном из окон не было занавесок. И это даже не навевало на художника некоторые ощущения неуютности. Эрик запрокинул голову наверх, обнажив тем самым шею. По оголенной коже тотчас пробежал сквозной ветер с кухни. Взгляд молодого мужчины пал на высокий потрескавшийся потолок, украшенный бордюрами с лепниной. Там, где находилась люстра, не менее старая, чем и сама квартира, тоже была круговая лепнина. Она никогда не нравилась художнику, хотя он и не обращал на это пристального внимания. Вернув голову в исходное положение, Эрик понял, что неплохо бы лечь спать, ведь завтра с утра пораньше ему придется приехать в мастерскую и продолжить скульптуру, над заготовкой которой он корпел весь день. Работу нужно сдать в течение нескольких дней. Вдруг Эрик начал прокручивать в голове недавний разговор с Максом по поводу Лейлы. – Неужели тебе ее не жалко? – неожиданно спросил Макс, прервав рабочее молчание в мастерской. Он нарушил творческую атмосферу, поэтому я сбился с эскиза скульптуры. Я недовольно поджал губы: ненавижу, когда меня отрывают от работы по таким пустякам. – Ты про Лейлу? – после некоторой паузы спросил я, быстро вернув себе душевное спокойствие. – Да. Про нее, – как–то чересчур серьезно отозвался он. Меня слегка напрягло это. Слишком много Макс про нее вспоминает в последнее время. – А тебе жалко? Или тебя с ней связывают какие–то особые узы? – слегка надменно и с незаметным вызовом спросил я, чуть сильнее надавливая на карандаш. – Нет... но просто она слишком маленькая для того, чтобы быть подопытной крысой! – в голосе моего напарника не прозвучало никакой угрозы или озлобленности. Это меня расслабило и расположило к беседе, которую я не очень любил допускать во время работы. – Я не провожу опыты – я помогаю этим заблудшим девушкам найти себя. Назвать это опытом или экспериментом значит оскорбить то, что делаю я, – ппроверг я высказывание Макса. – Ох, чувак, ты не так понял меня. Я просто хочу сказать, что у девчонки вся жизнь впереди. Она перерастет это. К тому же она в этом году выпускается из школы, а там институт, новый коллектив, все дела... Ну? – попытался вразумить меня тот. – Я, по–моему, не раз повторял тебе, что «лечение» лучше провести заранее. Тогда в дальнейшем у нее не будет никаких проблем во взаимоотношениях, и она сможет стать... счастливой, – мне тяжело далось последнее слово, ибо я сам не верил в то, о чем говорил сейчас. – Хорошо, допустим. А если тебя посадят? Это же совращение несовершеннолетней – статья, тебе же... – взялся он за другой аргумент. – Я знаю. Но кто сказал, что я собираюсь с ней спать? Да я и не боюсь... она не пойдет подавать на меня в суд. – А вдруг? – Даже если такое произойдет, то я все равно не собирался спать с ней, по-этому доказательств у нее не будет. Скорее наоборот. Я хочу ее отучить от этого, – я хотел и дальше продолжить, но вовремя прикусил язык. Слишком много я рассказываю. – В смысле? – насторожился Макс, сдвинув брови и глянув на меня из–за мольберта суровым взглядом. – Неважно... – я ответил ему коротким, но строгим и отсекающим взглядом. – Как хочешь... но я разговаривал с Викой, и я кое–что узнал от нее по поводу твоей новой протеже, – интригующе начал Макс. Тут уже насторожился я и даже прекратил чиркать карандашом по бумаге. Я кинул на него открытый и нетерпеливый взгляд. Мне была нужна эта информация. – Что именно? Макс победоносно и довольно заулыбался и тоже прекратил рисовать. Он с громким звуком положил кисть на край мольберта, а затем опустил голову. Своей неторопливостью он мучил и раздражал меня, хоть и не выводил из душевного равновесия. Затем он резко поднял голову вверх и оперся о края своего мольберта. – Ты же, я думаю, уже в курсе, что она живет одна, почти без родителей? Они у нее работают в других странах по несколько месяцев, а то и больше, – цыкнув языком, начал мой напарник с какой–то непонятной мне интонацией. – Да. Я осведомлен на этот счет, – сухо ответил я. – Так вот, Вика мне случайно сказала, что у Лейлы... есть психическое рас-стройство, причем какое–то точно поставленное врачом, еще с четырнадцати лет. И оно вызвано как раз–таки одиночеством. – Апатия? – Нет, скорее что–то типа хронической депрессии, – Макс явно беспокоился. – И что? Для меня это ничего не значит. «Какая бесполезная информация!» – Послушай меня дальше! – взбесился Макс. Я обратил на него свой взор и слегка удивился тому, что он вспылил. – Я думаю, тебе полезно будет знать, что есть кое–что вытекающее из этой болезни... – быстро успокоился он. – Про что ты говоришь? – я положил карандаш и вышел из–за мольберта. – Я говорю про сильные суицидыальные наклонности. «Господи... – невольно подумал я, внутри меня всего затрясло. – А ведь она говорила мне, что пыталась... Значит, она все–таки способна на это. Черт, я упустил из вида этот факт. Это может быть опасно...» – Что ты хочешь от меня, Макс? – я попытался сделать невозмутимый вид, приправив это безразличной ухмылкой. – Я? Я ничего... Просто прими к сведению это. И подумай дважды, а то и трижды, прежде чем решиться на то, что ты хочешь с ней сделать... «Какой же я идиот!.. Лейла – это бомба замедленного действия. Один неверный шаг с моей стороны подведет ее ко взрыву. Она покончит с собой, ведь попытки были... М–да... это я не учел. Ой, зря я взялся за нее. Никогда прежде не работал с подростками, а тут еще совсем ребенок и такое. Слишком много всего в ней. Я не могу взяться за все сразу. Это будет слишком сложно, хотя попробовать можно, но все же это очень рискованно. Это может быть последняя моя практика, если мне не повезет. Ух... нет, ну я, конечно, подонок. Ничуть не лучше ее одноклассников. Они используют ее физически, а я морально. Это ужасно... но. Почему я так волнуюсь за нее? Раньше такого не было. Кажется, я слишком смягчился. Странно, но я впервые в жизни жалею о выборе пациентки. Это, конечно, очень интересно, но слишком страшно и безжалостно... Что ж, во всяком случае, я уже взялся за это дело и отступать уже поздно. Что сделано, то сделано... Завтра с утра надо будет позвонить ей»