Всеми цветами ее боли

«Что ты делаешь, Эрик?» – мягкий голос матери вернул парня в действи-тельность обычного дня. «Она снилась мне. Моя мама. Давно я не видел ее в своих сновидениях. С чего бы вдруг ей приходить ко мне?..» Художник лежал головой на письменном столе между раскинутыми в разные стороны локтями, а за окном начинало уже светать. – Лампочка перегорела... – сказал он сам себе еще в бреду утомительного и туманного сна, подняв корпус со стола и взглянув на настольную лампу. Сон, который он видел, про маму, был легкий, воздушный, почти недосягаемый, но такой неприятно липкий и тягучий, такой болезненно горячий, как какая–то вонючая вирусная болезнь, поражающая человека. Спина Эрика жутко ныла в районе шеи и поясницы. Эта боль колющими ощущениями раздавалась по всему телу, напоминая о вчерашнем вечере, о вчерашних вечерних размышлениях. «Лейла...», – промелькнуло в его голове. Он наощупь нашел свой телефон. Стальной корпус телефона ласковой прохладой отозвался на прикосновение. Только собравшись позвонить Лейле, Эрик увидел несколько пропущенных от Вики, точнее от ее номера. Он не успел сохранить ее в записной книжке мобильного телефона, хотя... зачем она нужна ему? Ведь это всего лишь подруга той, которая в особенности нужна. Все же из приличия Эрик решил перезвонить Вике, так как она пыталась связаться с ним поздно ночью, когда он уже отключился от бессмысленных и глупых раздумий. – Алло... – прозвучал сонный и недовольный голос в телефоне. – Вика? – вновь, как и вчера, решил осведомиться тот. – Да... Эрик? – как будто не веря тому, что происходит, спросила Вика. – Я, – не соображая, что говорить и зачем он вообще позвонил ей, отклик-нулся художник. – Я звонила тебе вчера... точнее сегодня ночью, но ты, видимо, спал, прости, – объяснилась она с неким тайным придыханием в голосе. Парень еще не совсем воспринимал происходящее, так как голова была неясная, но все же его интуицию слегка напрягала такая интонация в голосе девушки. Эрик потер переносицу большим и указательным пальцами свободной руки, а локоть второй, с телефоном, поставил на стол с гулким звуком. – Что ты хотела? – решил сразу перейти к делу он. Эрику очень хотелось поскорее расправиться с ней и уйти в ванную, под прохладный душ, чтобы смыть с себя сонную горячку, которая тяготела в его голове. – Я... я... Эрик, мне не нравится то, что ты общаешься с Лейлой. Ты дурно на нее влияешь! – очень неуверенно начала девушка, но под конец собралась с решимостью и серьезностью. Такого изъявления художник никак не ожидал – оно даже сумело слегка привести его в чувство и заставило думать над тем, что происходит. – Отчего же? Я как–то мешаю тебе? – спокойно отозвался он на резкое и неприлично грубое замечание девчонки. – Нет. Ты мешаешь Лейле! – девушка не теряла уверенности, и это настора-живало парня и вгоняло его в болезненные мысли. – Чем? – Тем, что ты ее губишь! Не надо к ней лезть! – громко воскликнула та. От этого неприятного девчоночьего визга парень зажмурился и скорчил гримасу омерзительности на своем и без того усталом лице. – Эм... я сейчас не в самом лучшем расположении духа, чтобы выяснять с тобой отношения. Давай как–нибудь потом... Ладно? – утомленно пробормотал Эрик, уткнувшись лицом в ладонь свободной руки – она была сухая и горячая после сна. – Что?! – хотела взбеситься та, но подумав, ответила. – Ладно. Как хочешь... будет время для этого разговора. Затем она неожиданно сбросилась. «Странная девушка... и очень неприятная», – подумал художник, глядя на пустой экран мобильного телефона. Следующий звонок был гораздо важнее для Эрика, так как он прекрасно понимал, что сейчас надо как–то выловить Лейлу, чего бы это ни стоило. Но на телефонный звонок девушка не подошла. Ни на первый, ни на второй, ни на третий – ни на все последующие тоже. – Напасть какая–то! – выругался себе под нос художник, в который раз слыша в трубке механический голос, извещающий о недоступности абонен-та. Так ничего и не поняв, Эрик отправился в душ и там, прислонившись под струями свежей и чистой воды обнаженным и потным боком к кафельной стене, принялся размышлять. «Что же это происходит?.. Почему все так необычно. То ли это утро такое мерзкое, то ли мне противно с себя самого?.. Что я делаю? Вот, о чем спра-шивала меня мама во сне. Как–то подло и не очень прилично все выходит, и уж тем более не в мою пользу, хотя сейчас это не так важно, как, впрочем, было всегда. Это очень странно. У меня ощущение deja` vu, но такого раньше не было, собой клянусь. Как же можно было умудриться попасть в плен к девчонке, которую от силы знаешь всего ничего, а то и меньше. Мы не так много с ней общались... Это факт, но знаю я ее неплохо, в этом я уверен... Глупец! Ты ни черта о ней не знаешь! Как ты так можешь?! Ты же знал о всех своих пациентках буквально все уже через несколько дней после знакомства. Неужели ты теряешь сноровку? Стареешь? Вот о старости сейчас мне хочется думать меньше всего. Рановато мне еще стареть и усыхаться, превращаться в рассыпчатого и дряхлого старика без шансов на выживание. Таких сложных случаев в моей практике еще не было, ведь все они были так предсказуемы, так легки в понимании, что мне становилось неинтересно. Все было так однообразно, как спектакль. Театр, состоящий из двух актеров. Я и моя очередная пассия–дробь–пациентка. С ними все было по старой, доброй и отыгранной схеме, которая оттачивалась очень долгое время. Муторно и протяжно, но она была идеальна, без малейшего изъяна. И вот появился тот самый «персонаж... артист», который разрушил то, что я создавал годами, то, что я выстраивал уже много лет. А она взяла и разрушила все это так легко и просто, как карточный домик, сама того не подозревая. Ведь почти все, что делает эта девчушка, – полная бессознательность, которая наталкивает на мысли о ее психической неуравновешенности, о всех ее диссонансах, о всех ее внутренних переживаниях. Диалектика души... Так называл это Лев Толстой? Процесс зарождения и формирования мыслей, чувств и ощущений человека. У Лейлы этот процесс начался слишком рано и закончился так же быстро и стремительно, как и начался. Это и повлияло на ее внутреннее рас-стройство. В большей степени здесь виноваты люди, которые сотворили с ней то, что измучило и поразило ее до глубины души, но... она просто слишком слаба, а рядом с ней не было той самой нужной поддержки и опоры, в которой она так нуждалась. Она просила обнять ее, я помню. Ей этого не хватает. Ее никто не обнимает, ее никто не защищает – она одна. Родителей с ней нет ни морально, ни рядом, а от Вики она не может получить того, что может дать только противоположный пол. Но и спать с парнями Лейла не может, так как иначе это приведет просто к стопроцентной нимфомании, а на серьезные и постоянные отношения в наше время согласится далеко не каждый. Так вот, что ей нужно? Ей нужен тот, кто сможет защитить и помочь. Тот, кто поставит на ноги и научит жить заново. Я ли это? Не уверен... Но я дал себе слово попробовать стать для нее ближе любого родственника. Быть больше, чем какой–то партнер. Это нужно сделать непременно или хотя бы попытаться, а не то все, что я делал до этого пойдет прахом и не будет больше иметь никакого смысла. А я так не хочу. Я не хочу разочаровываться в себе...» Около дома Лейлы художник был уже в девять часов утра. Может, чуть позже. Дверь в парадную была размагничена, поэтому она открылась с первого резкого толчка. Первый этаж... грязные стены, приторно вонючий и солоноватый, затхлый запах, который стоял во всех подъездах хрущевок. Пыль. Повсюду пыль, а по неровно выбеленным углам затаилась плавно покачивающаяся от сквозняка паутина. Подвал был открыт нараспашку. Оттуда шел еще более противный запах, чем тот, который стоял по всему подъезду. Эрик сразу же почувствовал себя фильдеперсовой брюзгой, так как ему было неприятно находиться здесь. «Неужели по утрам здесь всегда так пахнет? Или это просто с непривычки?» – подумал он, морща нос. Эрик быстро нашел заветную дверь, которая скорей всего разделяла его и Лейлу. Он, не думая о раннем и, скорей всего, неудобном времени, не думая о приличиях и нормах поведения, нажал на дверной звонок. Дверь открылась почти сразу, что очень удивило художника, но внутренний огонь его нетерпения и сладостного предвкушения заглушал это тревожное чувство ненормальности сегодняшнего дня. Лейла была одета в пижамные полосатые шорты непонятного фасона и какую–то странную майку лаймового оттенка. Волосы ее хоть и были слегка растрепаны, но лежали красиво. Взгляд Эрика пал сначала на синяки и ссадины на бедрах и груди. Это вызвало в нем смешанные чувства тревоги и беспричинного страха, но он быстро прогнал их, пытаясь не обращать внимания на эти ужасные след-ствия побоев, что удавалось не очень легко. Она смотрела на него с непони-манием и каким–то больным презрением, и даже со злобой. Хотя это могло быть и всего лишь глупым предрассудком. Глаза ее были неподвижны так же, как и мимика, и тело. Она просто стояла и чего–то ждала, не понимала. Непривычная маска безразличия, которая была больше свойственна Эрику, парализовала лицо девушки. – Лейла... – вздохнул он, но тут взгляд художника пал за спину девушки. Там, в коридоре, стоял парень. Другой. Глаза Эрика в бешенстве раскрылись до небывалых размеров, и на него нашло резкое и тяжелое наваждение, которого он не испытывал ранее. Лейла прекрасно поняла его шок, его неясность в глазах, но никак не отреагировала, так как сильно была измучена морально мыслями и событиями прошедших нескольких дней. Она лишь скрестила руки на груди и устало вперила свой безмолвный взгляд на Эрика, который продолжал стоять, не роняя ни слова больше. Парень в коридоре со страхом глянул на высокую, худощаво–статную фигуру художника и исчез в другой комнате. – Кто это? – все–таки выдавил из себя Эрик, когда парень ушел. Он сделал это без тех усилий, которые ему приходилось совершать над собой чуть раньше. – Дима. Соловьев, – членораздельно и четко ответила она без всякой инто-нации. – Тот самый Дима? – дрожащим от непонятного волнения голосом спросил вновь тот. – Тот самый, – вовторила Лейла, поняв, о чем он говорит, в той же манере. И тут художник взбесился, но не снаружи, а внутри. Да... долго не могло его что–то вывести из себя, долго он держал себя в руках и контролировал каждую эмоцию, которую отдавала его душа. Теперь настал час пик. – Ты совсем головой своей не думаешь, да? – хоть он и был в жутком и дико зверином настроении, голос Эрика все же стал наоборот ровным и мелодичным, хоть и угрожающим, тихим, страшным. – Нет, давно уже не думаю, – покачала той самой головой Лейла, уставив-шись прямо в глаза Эрику. Он пытался выдержать этот напор, эту стену хо-лодности и апатичности. – Умная, значит, да? – маниакально усмехнулся он. – По–моему, ты только что пытался утверждать обратное посредством до-вольно несуразного вопроса. В девять часов утра... – взглянув на часы, ви-севшие в прихожей, парировала та. – К чему такая официальность и... дистанция? – неожиданно для себя задал Эрик вопросительную интонацию в своем предложении. – Дистанция. Не более, никакой официальности. Только суровое расстояние, на котором я держу всех, – теперь она все–таки повела глазами куда–то в сторону, но мужчина был настолько обескуражен, что не замечал таких мелочей. – Всех... но не его. Чем он заслужил такую милость и благосклонность с твоей стороны, что он сидит у тебя дома, я так понимаю, с ночи? – Эрик пытался не сорваться, но напряжение с каждой минутой росло все больше и больше. – Так получается, что мы с ним обречены вместе. И нет, ты не прав, не с ночи, а с самого раннего утра, – не солгала Лейла. – Вот как? – опять эта маниакальная ухмылка в стиле «Молчание ягнят». – Вот так! – выдохнула она. Молчание. Тишина. Только легкие шорохи по квартире и сквозняк, который шевелит паутину по углам и тревожит безмятежный покой пыли. – Тебе, я думаю, пора, – вдруг произнесла она роковую фразу, после которой что–то порвалось внутри Эрика. «Что ты сказала?!» – завопил он внутри себя, но ему так и не хватило смелости выговорить это в лицо девушке. Лейла разочарованно отвела взгляд в сторону и медленно, не спеша, закрыла дверь, придерживая ее осторожно двумя руками. Эрик стоял в оцепенении секунд десять, пока до него доходило то, что первая в жизни женщина, после его матери, прогнала его с порога.