Мемуары тролля

— Друг мой, Вы снова раньше обычного. Что это? От Вас славно пахнет. Вы встречались с девушкой. Надеюсь, она действительно красива, чтобы быть достойной Вас. Знаете, у нее больна мать. Вам следует поддержать ее, она это оценит. Кстати, у вас чудное имя — Николаус, оно, знаете ли, означает «победа людей». А, Вы предпочитаете — Никол′а. Могу и я Вас так называть? Я вижу, руководство Вашего глянца воспользовалось моим советом. Я купил сегодня журнал, задумка выглядит неплохо. Повесть о том, что какой-то странный тип, называющий себя троллем, рассказывает молодому журналисту из популярного журнала историю своей жизни. Глянцы стали покупать чаще, чем серьёзную публицистику, поэтому вероятность того, что это будут читать, существенно возрастает. Вы говорите, что это воспринимается, как цикл повествовательных интервью? Хоть кто-нибудь из них пытался провести грань между правдой и вымыслом? Я подозреваю, что Вы, друг мой, и сами мне не верите, списывая всё, что я говорю, на счёт моей богатой фантазии. Чего не сделаешь ради того, чтобы росли рейтинги! С публикацией моих мемуаров тираж вашего журнала увеличился, не так ли? Почему? Людям вдруг понадобилась сказка, мистическая подоплёка, чтобы немного развлечь себя? Я продолжу свой рассказ… Итак, я остался один в нашем лесу. Время для таких, как я, обычно течет размеренно и незаметно. Тосковал ли я от одиночества? Пожалуй, …первые десять лет, потом пришёл покой. Поверите ли, что молодое существо, пусть и тролль, успокоился уединением? Меня искали по лесу, чтобы прикончить после бойни, что я учинил в деревне, но чаща надёжно укрыла меня, словно душа моих родителей растворилась среди этих деревьев. Спалить лес люди не решились, хотя я видел факелы в их руках. Всё же лес кормил многих из них. Но ходить в него местные долго боялись. Первыми в лес пришли дети, насобирать хворост и грибов. Я подивился: как родители решились на такое безумие, а потом понял, что во мне уже не видели угрозы. Моя месть завершилась с расправой над последним палачом моей семьи. Я редко появлялся людям на глаза, я являл им очертания своей фигуры на фоне заката, чтобы они помнили о том, что я по-прежнему охраняю покой своего леса. Я люблю закат. Когда солнце исчезает, проплавливая горизонт, но небо ещё озарено ало-золотым светом, будто светило подожгло край земли, я сажусь на выступе холма над обрывом и, не мигая, смотрю на эту красочную полыхающую палитру. А потом по одной зажигаются звёзды. С моего холма они кажутся огромными. Я даю им имена: Ухта, Грахк, Калеб, Молох, Ошба… Я знаю много имен, но те, что тщательно хранит моё сердце необходимы для меня, и неважно в горе ли я их услышал или в радости. Я повторяю их, чтобы не забыть, кто я, кем я был, и кем я стал… Шел мой восемьдесят второй год, я сильно заматерел, раздался в плечах, ногти на моих руках потемнели и стали крепкими, как камень. Клыки во рту, что раньше просто подпирали губы, показались наружу, чуть выдвинув челюсть вперёд. Моя подростковая «миловидность», как мне казалось, заметно подъистаяла. Из-за непомерно отяжелевших длинных рук мне все чаще хотелось ссутулиться, чтобы уменьшить нагрузку на спину, но я все равно упрямо выпрямлял плечи. Чтобы укрепить спину и шею, я придумал себе ряд упражнений на выносливость: подолгу держал камень на вытянутых руках; вися вниз головой на ногах, подтягивал подбородок к коленям и бегал рысью, уложив на плечи внушительную деревянную колоду. За этим занятием меня однажды застала Ошба. К слову, эта молодая троллиха не отставала от меня с тех пор, как я придушил её дружка Молоха. Ошба тоже сильно изменилась, вытянулась и…подурнела. Ее лицо сильно портили торчащие в разные стороны, как у кабана, верхние клыки и огромный нарост на носу. Но глаза Ошбы были довольно приятными и голос не такой хриплый и трескучий. В общем…я ее уже серьёзно рассматривал, как будущую партнёршу и мать моих детей. — Калеб, доброй полуночи, — немного скованно приветствовала меня Ошба. Сегодня она особенно обвешалась всякими побрякушками из камешков, костей мелких животных и птиц, пёрышек и ракушек. В ее ушах было по нескольку затейливых колечек, а в крыле массивного носа поблёскивал зеленоватый камень. — Доброй! У вас праздник? — Я сказал это потому, что Ошба жила в своеобразном клане, что крайне редко случается у троллей. Это слияние в большую семью произошло, скорее всего, из-за нехватки территории для уединенного проживания каждой особи. И поскольку в клане было много родственных связей пара десятков троллей стали жить вместе. — Нет. Я прихорошилась ради тебя, — вдруг заявила моя «тихоня» и подбоченилась. Не знаю, почему, но мне стало приятно, и я улыбнулся или оскалился. У меня редко появлялась возможность так искренне растягивать губы. Ошба смутилась и засопела, как ёж, теребя ожерелье на груди:  — Тебе ведь нужна женщина? — Да, — я двинулся к этой угловатой нескладной длиннорукой особе, невольно сравнивая её со своей матерью. Ухта была более кряжистой и морщинистой и волосы редко когда собирала в пук. Впрочем, я не видел ее молодой. Однако, грудь Ошбы, прикрытая подвесками, была довольно упругой на вид, и я тут же положил на неё когтистую ладонь и чуть сжал. Троллиха вздрогнула и подалась назад, косясь на меня настоящим филином из-под косматой брови. — Ты чего это? — пробурчала она.  — Я никогда не видел тебя так близко. — И поэтому ты решил ощупать меня, как свеженину? — Ошба пожевала нижнюю губу. — Отец сказал, что если ты выбираешь меня, то тебе нужно прийти сегодня после полуночи в низину к горной реке, чтобы договориться. — Договориться? Разве не мы с тобой решаем: быть нам вместе или нет? — удивился я. Ухта раньше никогда не проявляла такую покорность отцовской воле. — Ты странный, — произнесла Ошба, — Так пойдешь со мной к отцу?  — Что делать, если надо? — я пожал плечами. Всё же Ошба искоса смотрела на меня блестящими глазами, и, клянусь своим лесом, я понимал, что ей нравился! У меня даже мозгов не хватило поразмыслить, не ведут ли меня, как покорного телка, в ловушку. Ошба шла чуть впереди по звериной тропе, избегая полян, на которые падал лунный свет. Странная боязнь! Мы спокойно шастаем под луной! Я сорвал несколько ночных фиалок, окутывающих ароматом ночной лес, и, догнав троллиху, протянул незамысловатый букетик своей сговоренной. Ошба вытаращилась на меня, сгребла цветы резким осторожным движением, будто я предложил ей подержать змею, и тут же потупилась. Как же тяжело ухаживать! Когда Грахк таскал Ухте охапками повядшие до вечера цветы с местных полей, мамаша развешивала их по пещере, сушила и они довольно приятно и тонко пахли. Потом она набивала ими тюфяки лежанок или мела пол в логове… — Почему женщинам нравятся цветы, друг мой? Почему они с таким фанатизмом желают их получать и разводить? Я знаю многих особ, которые каждый день срезают в саду свежие цветы, чтобы заполонить ими весь свой дом, а под вечер выбрасывают ещё живые свежие стебли на помойку. Зачем? Цветок должен корнями врастать в землю: только тогда он способен радовать мой глаз своей красотой. Вы дарите своей девушке цветы, Никола? И какие она предпочитает? Хм-м-м-м… Красные розы в бутонах. Даря их каждый раз, ты словно говоришь ей: «Мне кажется, я в тебя влюбился», «Я рад, что мы познакомились», «С каждым днём мои чувства к тебе все сильнее». Вероятно, это ей необходимо слышать для собственной уверенности. А какие цветы хотели бы дарить вы сами, мой друг? Гладиолусы? Это значит: «Я действительно искренен», «Ничего не бойся». Даритель гладиолусов — человек сильный, надёжный, не признающий компромиссов, это про вас, Никола? Как Вы мило смущаетесь! Однако мой рассказ нужно прервать. Почему сегодня так рано? Ко мне придёт женщина, а я приготовил для неё заманчивое предложение.