Мемуары тролля

— Добрый вечер, Никола. Сегодняшний визит не озаряет Ваша милая улыбка. Отчего же? Вот как! Вы подарили гладиолусы, а девушка рассердилась. Сколько ей лет? Иногда подобную жестокость можно списать на юность. Жестокость или глупость? Не хмурьтесь, мой дорогой! Однако, если у Вас нет настроения, мы можем отменить сеанс. Нет? Что ж сегодняшний рассказ не поднимет Вам настроение, так что я обещаю усугубить вашу депрессию еще больше. Присаживайтесь! Чаю? Я пью зеленый китайский высокого качества, не против чашечки? Вот и славно, это Вас немного успокоит! …Итак, чем дальше мы отходили от границы моего леса, мне становилось труднее дышать. Пролески и рощи в низине едва уловимы, в них не спрячешься днём, как в моей чаще. Выходит, клану Ошбы можно выходить из логова только по глубоким вечерам. Чувство вины я, конечно, не испытал, но в затылке невольно почесал, пытаясь представить размеры зависти и досады соседнего клана. Вскоре нас встретили парочка крупных взрослых троллей более трёх метров каждый. Мне пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть их лица. Похоже, это были братья, очень мускулистые с огромными кулачищами и грубо выстриженными «ирокезами» на продолговатых головах. Оба тролля были серовато-зелёными и частично обросшие мхом из-за долгого пребывания во влажных пещерах. Ошба виновато глянула на них:  — Бьон, Кнут, я ушла, не предупредив. Но иначе, вы бы за мной увязались и затеяли потасовку! — она бросила цветы себе под ноги и повернулась ко мне: — Пошли! Мы вышли на довольно расчищенную поляну, где вокруг большого кострища собралось не менее двух десятков троллей всех мастей и возрастов. Завалился на огонек даже один горный. Он, похоже, был в уже преклонном возрасте, сидел у самой горы, но даже в таком положении можно было только догадываться о его росте. Горный тролль приподнял похожие на каменные выступы брови, едва завидел Ошбу и заговорил. Слова, летящие сверху, напоминали гул камнепада в горах: — О-хо-хо! Как выросла моя маленькая праправнучка! И что за диковинного дружка она привела с собой из лесу. Подойдите-ка поближе, что бы я лучше рассмотрел! Я двинулся вперед, а Ошба тенью последовала за мной. Горный старик пошевелил огромными губищами и потёр рукой подбородок:  — Вот диковинное дело! Не думал, что среди болотной братии нынче попадаются такие милашки. Звать-то тебя как, красавчик? — Калеб, сын Грахка и Ухты. — Знал я Ухту, — задумчиво протянул горный тролль, — Достойная женщина, хоть и мелковатая на мой вкус. Стало быть, она твоя матушка? Ну и как поживает почтенная Ухта? — Мертва уже более полувека. Я потерял и мать и отца в один день. Их убили люди. — Люди, говоришь? Стало быть, даже твоего папочку-сородича не пожалели? — ехидно пророкотал старик и дико захрустел суставами, меняя положение гигантского тела. — Мне Сверр рассказал, что ты — полукровка, но, честно говоря, слишком ты ладный и на морду, и на фигуру. Видать папаша твой знатный здоровяк был! И чем же его Ухта присушила? — Да двинутый был папашка его! На всю голову! — прорычал сидевший рядом со стариком тролль. Я нахмурился и перевёл взгляд на «будущего родственничка». Отец Ошбы был одним из самых агрессивных и уродливых троллей клана, что послужило причиной для приглашения меня на эту сходку, мне оставалось только гадать. В его маленьких тёмных глазках уже горел недобрый алый огонёк. — Итак, ты рискнул прийти сюда, полукровка, чтобы смиренно просить меня о чести взять в жёны мою младшую дочь? — Сверр с вызовом прищурился. Но к этой игре я, пожалуй, морально был готов. Ошба была не худшим вариантом, за который можно было и побороться. Мне показалось, что все тролли на поляне подобрались и напряглись, готовые по одному сигналу вожака броситься на горе-жениха. Старик чуть наклонился вперед:  — Тихо, Сверр! Не ты ли сам пригласил этого юнца? А? Думается мне, что красавчик по нраву нашей девочке, так что, не дави! Дай парню ответить. Я чуть поклонился главам семейства, а, именно горному старику, Сверру, его брату Йялку и старшей жене Юкке: — Если ваша уважаемая дочь выбирает меня в спутники, то позвольте мне с благодарностью принять её предложение. Моя матушка всегда говаривала, что женщина делает выбор сердцем, а мужик кое-чем пониже. Моя торжественная речь милостиво потонула во взрыве сочного раскатистого ржача. Старый тролль довольно крякнул и хлопнул Сверра по плечу так, что с него слетело часть мха: — А ведь верно говорила умная баба! Я, кстати, Онгхус, острозубый красавчик. Подсядь-ка ко мне, выпьем медовухи! Юкке её знатно ставит, бьёт в голову не хуже стопудового кулака! Надо ли говорить, друг мой, что прежде я не пил ничего кроме некрепкого ячменного пива, что иногда приносил отец? После первой же кружки меня заштормило на радость всей Ошбиной родни. Мне отвалили огромный кусок оленины на кости, и я, икая, стал зажёвывать хмель. Сверр мрачно посматривал на меня, рвал мясо клыками и пил кружку за кружкой, словно проклятое пойло пробирало только меня одного. Ошба сидела рядом с дедом, а старикан то и дело лапал молодуху за спину и коленки и заходился скрипучим смехом. Внезапно Онгхус вспомнил обо мне: — Так, стало быть, внучка моя у тебя первая или ты уже палку кидал? Сверр подавился и дико закашлял, а я с недоумением воззрился на старого тролля, пытаясь подготовить заплетающийся язык к очередному нелёгкому диалогу: — Ч-ч-чего…куда кидал? — мой вопрос заставил полянку опять зайтись в хохоте, а Ошбу — покраснеть так густо, что это стало заметно даже через зеленоватую кожу: — Да полно ржать-то! — рокочущий голосина старика заставил всех притихнуть, — А то, думается мне, что тут каждого в пару зовут! А? А? Стухли? Славно, малыши! И Ошба и Калеб достаются друг другу чистыми! Я, например, против ничего не имею, а, внучек? — Сверр сплюнул под ноги: — Капризы дочкины еще не повод, чтобы опоганить кровь древнего рода, старик! — тролль скривил тёмные окровавленные трапезой губы, — Даже то, что матерью его была Ухта, ничего не значит: она предала своих, связавшись с человеком. И сдохла она по собственной глупости, пытаясь этого никчёмного дурака защитить. К ней сватались лучшие из моего клана! А она все цеплялась за… Ох, как же мне потом было стыдно, друг мой! Всё, что я смог вспомнить, это перекошенную разбитую морду Сверра, отлетающего от меня в кусты, и цепкую лапу Онгхуса, сгребающую меня за шкирку, как дикого кота. Далее все потонуло во мраке… Очнулся я в прохладном тёмном месте. Я лежал на какой-то мягкой пушистой шкуре на коленях старого горного тролля, который то и дело менял влажную тряпку на моей голове. Последняя, честно говоря, гудела так, как будто в ней организовал улей рой лесных ос. Во рту была сушь, а язык по ощущениям напоминал старую подошву. Заметив, что я пришел в себя, Онгхус пробормотал что-то миролюбивое, обронив, что Сверр сам напросился. Я тут же вспомнил последний эпизод вчерашнего сговора, и мне опять поплохело. То, что я разбил физиономию будущему тестю, да еще и на глазах всего клана, не сулило мне ничего хорошего. Однако, было существо, которого ситуация, похоже, до ужаса забавляла. Онгхус осторожно погладил меня по раскалывающейся голове и пророкотал: — Славный ты, мальчик! Я рад, что прожив так долго, смог увидеть такого необычного тролля. Я насчёт нашего народа особых иллюзий не питал: нету в нас ни гармонии, ни эстетики — что верно, то верно! Но ты… Ухта была мудрой женщиной. А твой папаша, наверное, был славным человеком. Вот ты такой и получился. Назло всем. То, что Сверр бесится, неудивительно! А к Ухте он тоже сватался вместе с другими. Но в этом-то он тебе точно не признается, Малыш! — Я теперь…вряд ли смогу сойтись с Ошбой? — спросил я у старика. Онгхус пожевал огромными губами, словно подбирал правильные слова: — Вот что, Калеб, как бы у тебя не сложилось с кланом Сверра, я всегда рад буду тебе помочь. Хочу, чтобы ты это помнил. Совсем одному не прожить на этом свете. А мы живём, ох! как долго! Сверр упрям, как сивый мерин. А после такого унижения и вовсе озвереет, — потом горный тролль помолчал с минуту, а после продолжил, — Я ведь тоже…влюбился…один раз. В человека. В женщину с глазами из голубой стали. Давно это было. Людские бабы тогда не хуже мужиков сражались против нашей братии. Вот и она…тоже. Звали её Изольда. Росту была, почти что ты, и телосложением чуть тебе уступала. Мужики эту бабу, как огня, сторонились, не знали, как к ней подойти, так сурово она себя держала. Горные тролли тогда зажали ее отряд в ущелье и забросали камнями. Она выжила, заползла в раскол и лежала, истекая кровью. Там я ее и нашел. Помню, КАК она смотрела на меня своими голубыми глазами. В этом взгляде было все что угодно, кроме ненависти: усталость, грусть, боль… Я спросил, что мне сделать для неё. Изольда удивилась, потом тихо попросила, чтобы я отнёс её на самую вершины горы, и потеряла сознание. — Ты…отнёс? — выдохнул я, Онгхус шумно выдохнул и поднял глаза к потолку. — Я выхаживал её несколько дней. Камень раздробил ей ногу, и ходить так же бойко как раньше, она бы уже не смогла. Мы подолгу разговаривали с ней. Я узнал, как сильно она переживала из-за своей…м-мм-м…представительности… Поэтому и в армию пошла. Думала, что там мужчины покрупнее и порешительнее. Изольда однажды спросила меня, почему тролли так ненавидят людей, и я задумался. Люди, что по сути слабее и меньше нас, разогнали нас по горам и лесам. Почему?! Их было больше, но даже десяток человек не справились бы в лобовой со взрослым горным троллем. Я так и не нашелся, что ей ответить. А потом…мы поднялись на вершину горы, где лежал снег, и зеленела трава. Изольда радовалась, как ребёнок, а потом сказала, что в ее деревне существует поверье. Любой человек, кто поднимется на вершину этой горы, может загадать заветное желание, которое непременно сбудется. Знаешь, что загадала моя возлюбленная? Увидеть эльфа! Она хотела увидеть эльфа! Я опешил, а потом вспомнил, кем я был. Она бы никогда не влюбилась в меня, а если бы и влюбилась, то не вышло бы ничего путного. Слишком я огромен! — Онгхус устроил меня поудобнее и погладил пальцем по щеке, — Я бы хотел иметь сына от нее… красивого сына, похожего на тебя. Я не ненавижу людей, Калеб. Люди боятся нас, а страх скрывают за щитами и молитвой. Изольда тоже меня боялась, у нее просто не было выбора. Она почти не спала, а с утра под её глазами всегда пролегали тени. Ради нее я стал забываться ночью, чтобы днём беседовать с ней. Я почти перестал выходить из пещеры, не оставляя её одну. Я все время ждал, когда она скажет, что ей пора возвращаться к людям. Однажды, этот день настал. Изольда осторожно прикоснулась ко мне, что делала крайне редко: — Спасибо за все, Онгхус! Благодаря тебе, я больше не буду пленницей своих страхов, — произнесла женщина, — Обо мне так ещё не заботился никто. Теперь я должна уйти. — У тебя есть, куда уйти? — спросил я, — Ты казалась такой одинокой… — Да, это так! Но всё же семья у меня есть, и она должна знать, что я жива. — Может потом, ты сможешь вернуться ко мне? — уже не надеясь, спросил я, а Изольда вдруг тепло улыбнулась: — Я не смогу…извини. Ты уже совершил невероятное: полностью изменил моё мнение о троллях! Но прожить с горным троллем всю жизнь я не смогу. Прошу, останься мне другом? Что я мог поделать? Я понимал. А потом пришла такая тоска, что лучше тебе даже не представлять. Я сиднем на утесе с месяц просидел. Если б не тётка, подох бы или в камень обратился. Изольда как-то приехала меня навестить спустя полгода, сказала, что позвал её замуж один богач. И еще рассказала, …что в их город к королю приехал эльфийский принц…как бишь его? Артмэль…кажется. Вот и сбылась мечта моей Изольды. Описывала она его уж больно смачно. Так, что я и сам глянуть захотел, и как в воду! Заявляется этот Артмаэль через несколько деньков на пару с человеческим королём посмотреть на тролля под горой, который выходил знаменитую воительницу. Каково? Ну, скажу я тебе, малыш, красавец этот остроухий был знатный: стройный манерный, тонкокостный, будто девка ломотная, губы — полные мягкие, глаза большие чуть раскосые, волосы длинные белые прядями вокруг лица вьются, а личико-то точно дорогой фарфор светлое, а румянец — паутинка, у детей такого нету. Доспехи на нем узорные, видно знатные ковали делали. Стоит эта прелесть передо мной, а потом как заговорит, а голос хрустально-серебряный, я аж язык глотонул вместо воздуха. Все птицы к нему послетались ворковать, принц этот лыбится ангельской улыбкой, да на меня зыркает. Я поклон отвесил, дескать, чем визиту-то обязан, да и как вести-то себя? А он мне, что живу я на священной горе и буду жить официально и впредь. И местные меня почитать будут и гнать, не станут. Так я стал хранителем горы, а с Изольдой попрощался. Надеюсь, все у неё хорошо сложилось! Старик шумно выдохнул и опять сменил мне тряпочку: — Ну? Котелок-то как, не болит? -Болит! — зло буркнул я, — Никогда больше эту дрянь пить не буду! Хоть бы вкусная была, а так кислятина кислятиной! Онгхус улыбнулся, оскаливая огромные пеньки зубов, похожих на серые камни: — Видать, молод ты ещё для выпивки, а может не твоё это вовсе. Слыхал я про троллей-трезвенников, что дешёвое пойло на дух не переносят. Им подавай хорошее виноградное или яблочное винцо! Какие твои годы — еще напробуешься того, от чего башку покруче ломит! Я фыркнул, как рассерженный кот, и дёрнулся из-под заботливой руки старого тролля. Я хотел ещё поспать и тут же свернул калачиком на его коленях. Онгхус прикрыл меня чем-то мягоньким, чем я разглядывать не стал, и через минуту уже блаженно сопел, ощущая себя в полной безопасности. Я проспал остаток ночи, весь день и еще кусок следующего тёмного времени суток. Сквозь глубокий сон я слышал басовитые и писклявые голоса троллей, и размеренный рокот горного старика, отгоняющего от меня мелочь. Разлепив тяжёлые веки, я обнаружил рядом с собой грустную Ошбу, плетущую очередное ожерелье. Я подался к ней в порыве миролюбивого раскаяния, облапил, тыкаясь в шею. Вы пробовали, мой друг, когда-нибудь приласкать существо с торчащими изо рта клыками и совершенно нечувствительной кожей? Все, что я смог предпринять это тяжёлое нарастающее сопение в длинное ухо, его покусывание и разминание напряженного загривка. — Отец тебя видеть не хочет, — с отчаянием проныла троллиха, — Что нам теперь делать? На тебя заточил зубы целый клан! — Терпеть подобное про свою семью я не стал бы, даже зная, что нам грозит разлука, — буркнул я, — Уж извиняй! Если решила остаться со мной, то пошли! Я смогу и защитить тебя и прокормить в моем лесу, — Ошба спрятала глаза, потом порывисто обняла меня и одела мне на шею украшение. — Я не смогу без семьи…без той, что вырастила меня… Ты бы так же поступил, если бы кто-то попытался увести тебя из логова Ухты. — Я хотел бы свою семью. И уж точно жил бы отдельно от родителей, — спокойно произнёс я: — Моё счастье — только моё. Третьими в семье могут быть лишь дети, которые могли бы у нас родиться уже в конце этого года. — Уйдёшь? — всхлипнула Ошба. — Да. Более унижаться перед Сверром я не хочу во имя памяти матери. Понимаешь? Если надумаешь — приходи в моё логово, я не прогоню тебя. Ты нравишься мне, Ошба. Вот так, друг мой, я понимаю силу мужчин и в мудрости тоже. Мужчина не боится прощать, если любит, ждать, если надеется, и надеяться, если готов простить… Что с Вами? С Вами все не так? Значит Вы еще не любили… Сколько Вам лет? Двадцать четыре! Вы — вопиющее воплощение юности, Вы — человек. Ваша безбрежность затопила всю мою чопорность и рассудительность. Помните, кто я? Я тоже! Но я упорно разрушаю все понятие «тролль», разбираю по кирпичикам, роюсь в генетических установках. Я хочу гордиться собой, как это не странно. Я хочу быть понимаемым любым разумным существом на этой земле, под этим небом, в этом мироздании. Я ушел.… Хотя перед этим, я уболтал горного старика провести меня на вершину его священной горы. Переход отнял таки у меня еще пару дней, ведь перемещаться мы могли лишь ночью, зато Онгхус, жертвуя сном, наговорился со мной всласть. Этот гигант был столь же словоохотлив, сколь великодушен. Спустя столько веков я с уверенностью заявляю, что люблю этого старика, который если и жив ещё, то, вероятно, уже почти слился со своей горой. …Когда порывы леденящего, пропитанного озоном ветра разметали волосы на моей голове, я закрыл глаза и представил, как молодой горный тролль привел сюда свою ненаглядную женщину с глазами изо льда. Я скупо улыбнулся: растягивать губы становилось все труднее и непонятнее после смерти Грахка. На моей памяти так простодушно и искренне мог смеяться только мой красивый отец. Моя улыбка вдруг стала мягче и блаженнее. Онгхус смотрел на меня во все глаза. — Это и называется…проявлять свои чувства, малыш? Изольда улыбалась так же, как и ты теперь. Я бы так не смог, даже если бы расстарался. — Могу научить, старик, открой своё сердце, распахни душу и закрой глаза, — медленно произнес я, — подумай о том, что дорого тебе, без чего медленно отмирает сущность… Онгхус задумался, потерев горло огромными когтями. — Я люблю эту гору…я люблю эту свободу…я люблю…не быть…один.…Люблю, когда внуки зовут меня на свои сборища.…Люблю, когда ворчун Сверр, перепив медовухи, гоняет молодняк под горячую руку, люблю, когда Ошба поёт… Голос у неё славный, не хриплый… Я опять улыбнулся: старый тролль сидел, словно позолоченный отблесками заката, мечтательно подняв морду к этому многоцветному небу, и говорил-говорил, а губы его складывались в довольно милую для чудовища гримасу. -…А ещё я люблю разговаривать с одним молодым троллем, красивым молодым троллем с синими глазами, троллем, который может улыбаться, как человек… — Онгхус замолчал и положил тяжеленную лапищу на мое плечо, полагаю, он не ожидал, что я выдержу долго такое давление. — Онгхус. Спасибо, — произнёс я, вкладывая в свои слова самые искренние чувства, идущие из самого сердца: — Я был бы рад? стань ты частью моей семьи. Ты и Ошба. Я хотел бы стать частью этой горы, чтобы помогать выполнять сокровенное для других. — Вот-вот! Самое время загадать желание, малыш! — пророкотал старик. — Что, Вы думаете, я загадал, друг мой? Онгхус улыбался, как умалишённый! Я попросил возможность пить сколько угодно и что угодно, и при этом всегда оставаться в здравом уме и лёгком увеселении.… Ох, да, Вы меня уже и не слышите! Мой чай наконец-то подействовал и… тебе пора отдохнуть. Я перенесу тебя на диван. Какой же ты лёгкий, малыш, какой беззащитный! Ты приходишь сюда каждый день, словно испытываешь судьбу на прочность, смотришь на чудовище своими чистыми серыми глазами, неосознанно провоциру-ешь облизыванием спелых губ, накручиванием локона на палец, бархатным тоном голоса… чудо моё! Я так долго искал тебя, живя в разном времени, так долго пытался услышать биение твоего сердца, почувствовать твоё тепло и запах. Ты — мой… Мой ненаглядный! Скоро ты это и сам осознаешь, маленький мой… — Проснулись, друг мой? Вы неожиданно просто вырубились. Был тяжёлый день? Может, закончим на сегодня? Воспользуйтесь моей машиной и водителем. Что Вы хмуритесь?.. Уже ночь. Это мое время, и я не делю его ни с кем. Кроме всего прочего, я хотел бы отправиться на прогулку. Ваша куртка в кресле, а обувь.… Чей…шарфик? Женский. Разве я не упоминал, что ко мне приходила женщина? Когда Вы вот так кусаете губы, Вы досадуете и немного злитесь. Приходите, завтра к 20-00, я успею вернуться со званого обеда, и мы продолжим, друг мой. Вот и славно!