Мемуары тролля

…Сегодня ты не пришёл. ….Как не пришёл и вчера. А ведь я знал, что так и будет, когда раздавил тебя безысходной правдой. Я сижу в одиночестве и пью дорогой виски бутылку за бутылкой. Чёртово желание — не напиваться! Проклятье! Обидно то, что позавчера мне позвонили с твоей работы. Я сразу по голосу представил себе этого парнишку: нескладного застенчивого курносого с крупными веснушками и глазами потерянного щенка. Запинаясь, он объяснил, что Никола Дожье заболел, а глянец не может без новой главы «Тролля». Я немного резко остановил звонившего и сухо процедил, что не стану беседовать ни с кем другим. Юноша грустно извинился и положил трубку. Потом позвонила Адалин, истерично возмущаясь, что я совсем её позабыл. Я со смехом сослался на возраст и ревматизм, на что эта пигалица выкрикнула, что я старый лжец и урод, и разъединилась. На четвёртый день я отправился искать тебя, Никола! Я вышел из дома с наступлением прохладных сумерек налегке, лишь прихватив пару кредитных карт на всякий случай. Я жадно втянул в лёгкие вкусный сочный воздух ближайшего парка. От меня шарахнулась уважаемая пожилая пара, даже не узнав меня. Николас, я всем существом впитал твой аромат. Это авантюрная смесь запахов купажных вин, гуаши и акварели, воска, коим покрывают скрипки и виолончели, и пыли старых исхоженных мостовых. Так пахнут те, кто живёт в Мекке художников и музыкантов — Монмартре; те, кто бродит по живописным крутым улочкам, пересечённым великим множеством лестниц и переулков-серпантинов. До твоего романтичного Монмартра от моего аристократического района Пале-Бурбон с его министерствами и ведомствами довольно внушительное путешествие для человека без транспорта. Но не для тролля! Пробежка умеренной рысью покроет этот путь часа за четыре. Так что жди, моё сокровище! Я иду за тобой! Сначала мне предстояло пересечь Шанз-Элизе. Название «Елисейские поля» нравится мне больше, мой мальчик. Странное стечение обстоятельств, но в греко-римской мифологии Елисейские поля, или Эллизиум, это часть загробного мира, где пребывают праведники, а во Франции праведников с каждым годом становится всё меньше и меньше. Здесь шумно и многолюдно даже вечером: работа цирков, мюзик-холлов и кабаре в самом разгаре. Всё авеню в огнях, и эта часть Парижа похожа на дорогое расстёгнутое ожерелье, окаймлённое чередой строгих пирамидальных тополей в сияющих гирляндах, от Триумфальной Арки до Площади Согласия. Я люблю этот город за то, что он так ловко и эстетично маскирует свои тёмные стороны за этой дорогой сверкающей красотой престижных районов. Сворачиваю на бульвар Осман, славящийся своими магазинами и галереями, и замираю, мерно пробуя воздух на вкус и выискивая ЕГО аромат. Моё внимание привлекает женщина в лёгком для этого времени суток и сезона плащике, тонкая, около сорока, но ухоженно-красивая. От незнакомки пахнет дорогим шампанским и дешёвой тоской. Она, вероятно, только что вышла из ближайшего ресторана и… её, вероятно, только что бросили. Женщина тщетно пытается закурить тонкую сигарету несколько раз, потом швыряет ее на мостовую и начинает беззвучно рыдать, зажимая рот рукой, почти кусая её от безысходности и жалости к себе. Я надвигаюсь на неё неизбежной стеной, закрываю, пугаю. Незнакомка, всхлипывая, впивается в меня взглядом расширенных от страха глаз, и я постепенно выпиваю этот страх, мягко улыбаясь и продолжая молчать. Женщина понимает меня без слов, уже на уровне первобытных инстинктов, позволяет обнять себя и затихает. Вот так мы и заходим обратно в ресторан. Я не опасаюсь за дресс-код, потому, что это МОЁ заведение. Её мужчина сидит за тем же столом, за которым недавно разбил женское сердце. Рядом с ним уже скалит зубки рыженькая молоденькая студенточка. Вероятно, девушка находилась в соседнем зале и ждала финала разрыва. Незнакомку начинает бить дрожь под моей тяжёлой рукой, а в моём горле клокочет гнев. Ненавижу таких слабых мужчин, неспособных расстаться с женщиной без сквозных ран и унижений! Увлекая незнакомку за собой, я прохожу мимо стола её мужа, почти припечатывая его презрительным взглядом к полу. Рычу негромко, но так чтобы этот кретин всё хорошо расслышал:  — Вот ЭТО — твой неудачник-муж, душа моя? Господи Иисусе, вот же тебя угораздило, детка, да он и мизинца твоего не стоит! — подмигиваю растерянной женщине и крепко целую в полуоткрытые губы. Рядом кривится от зависти студенточка, алеет от ярости и стыда мужчина.  — Соланж, кто этот амбал, твою мать?! — он вскакивает, нервно поправляя узел стильного, дорогого галстука, наверняка подаренного моей незнакомкой.  — Это — мой любовник, Ларс! — женщина подхватывает игру и льнёт упругой грудью к моему плечу. — Хорош, правда? И в постели не берёт тайм-аутов после десяти минут. Я расплываюсь в улыбке: предсказуемость оскорблённой женщины всегда бьёт ниже пояса. Ларс багровеет, а его пассия надувает губки:  — Это только с тобой он так, старая оглобля! — почти взвизгивает она, но девичий взгляд предательски опускается на ширинку моих штанов, и ноздри точёного носика чувственно вздрагивают. Более я не позволяю перепалке развиваться. Я увлекаю женщину к приватным дорогим кабинкам, и мы скрываемся в одной из них. Ларс бросается за нами, я слышу его срывающийся голос за спиной. Но его останавливает официант с настоятельной просьбой: не устраивать сцен. Щёки Соланж полыхают от смущения и плохо скрываемого возбуждения. Она помолодела лет на десять и теперь не просто красива.  — Вот так, детка! — удовлетворённо шепчу я ей на ухо, нагло скользя ладонью по грациозной длинной ноге. — Будь живой! — будоражу влажным поцелуем шею женщины, ощущая, как меняется её запах. Она уже сидит на моих каменных бедрах, словно позабыв о том, что является степенной мадам, и мы глубоко целуемся, сплетаясь языками… Я неисправим, мой мальчик! Неисправим и порочен! Когда я снова окунаюсь в прохладу бульвара Осман, я сыт и полон сил и готов бежать дальше. Меня поражает тот факт, что и ты, Никола, заходил в этот ресторан, когда несчастным ушёл от меня. Ты тоже встретил женщину, с которой вероятно спал, будучи студентом. Она пыталась накормить тебя ужином и завлечь к себе домой, но ты был слишком опечален, мой мальчик, и женщина сдалась. Бокал вина, что ты выпил, разгорячил твою кровь, Никола, и ты…. Я уже бегу по улице Лафайет, словно беря штурмом девятый округ Парижа, до главного украшения района: великолепной Опера-Гарнье, уникальному по богатству интерьеров строению. Тут почти совсем нет деревьев. Широкий проспект вдруг рассекается тремя высокими острыми по торцу зданиями, и далее вперёд вьются сужающиеся уютные улочки. Наконец я достигаю величественного здания Оперы. Огни прилегающих улиц согревают его, как огни рампы, словно всё это гениальное сооружение и есть начало представления, после открытия занавеса. И я уже слышу творение Гастона Леру. Мощные партии «Призрака оперы» набирают силу, звуча в моём мозгу. Я хочу сходить на него с тобой, Никола. Париж — это не просто город грёз…. Париж крадёт сердца впечатлительных туристов. Но не стоит заблуждаться: здесь так же просто упасть на самое дно и потерять самоё себя, как и завоевать весь мир. Едва уловимый шлейф твоего запаха ведёт меня к бульвару Пигаль. О, моё сокровище, да ты умышленно искал приключения на свой маленький зад! Вокруг площади лежит квартал «красных фонарей», где наряду с домами терпимости и секс-шопами находятся лучшие музыкальные магазины Парижа и «Мулен Руж». Я «зависал» тут в период глубокой душевной депрессии, посещая все спектакли и постановки Красной Мельницы, спуская деньги практически на вес, а не на наминал. Это было ещё до грандиозного пожара «Мулен» в 1915 году. Я и не вспомню всех лиц многочисленных мимолётных любовников и любовниц, прошедших через мою постель…. Кроме одной танцовщицы из первого состава. «Мулен Руж» стал тем местом, где развлечение объединило самые разные группы людей, перемешало артистов, пьяниц, воров, проституток, художников, буржуазию и аристократию. Здесь стиралась граница между высоким и низким, между искусством и шоу, между индивидуальным и коллективным, здесь вульгарное зрелище стало предметом восхищения и символом изысканного вкуса. Её звали Жанна…. Джейн…. Фамилии я называть не стану…. Это была неистовая страсть и доверительная дружба в одном флаконе. Жанна уже была больна. Я обожал её сумасшедшие пляски на сцене, резкие почти неконтролируемые движения и выкрики, и публика ревела, поражаясь неуёмной энергии этой высокой грациозно-худой танцовщицы. Эта женщина выпивала до дна и одновременно с этим засыпала, как ребёнок на моём плече. Она называла меня исключительно «mon cher», и никогда по имени, ибо даже не спросила его. За три месяца нашего романа Жанна ни дня не дала мне скучать. Её я покидал с невероятным сожалением, словно предавал. Знаю, что Жанна, в конечном счете, меня простила, её письмо нагнало меня по дороге в Берлин с курьером, она каялась, что всё это время пыталась заполучить от меня ребёнка, но не смогла…. Ох, о чём это я? Бег меня распалил. Теперь запах моего тела доминирует по всему пути. Многие монстры теперь поймут, что хозяин вернулся и метит территорию. Николас, здесь ты попался бывалой куртизанке с довольно недешёвым парфюмом. Вы долго болтали в маленькой кафешке, пили сухое вино и ели хрустящие багеты с сыром. Она веселила тебя, маленький мой! Ты начал улыбаться. Она предложила секс просто так, потому что ты ей понравился. Она гладила тебя по руке…. Глупо…. Ты резко встал и ушёл, оставив мимолётную подругу в глубоком недоумении. Ты удивишься, Николас, но я в два счёта нахожу эту женщину на бульваре Пигаль, бесшумно настигаю её сзади и тихо шепчу ей на ухо:  — Что ты такое сказала тому красивому мальчику, что он сбежал от тебя? Куртизанка вздрагивает всем телом, но обернуться я ей не даю:  — Просто отвечай!  — Мы говорили о популярном романе, чтиве из глянцевого журнала. Им сейчас все зачитываются. "Мемуары тролля, который мог исполнять желания" называется, — растерянно пролепетала женщина. — А вы, собственно, кто? — она круто поворачивается на каблуках, но меня за спиной уже нет. Я бегу дальше, ощущая, как оживает каждый мой мускул, закостеневший от богемной лениво-сытой жизни. Спасибо тебе, мой мальчик! Я и забыл, когда последний раз так неистово преследовал кого-то на своих ногах! Я рад, что снова вижу Париж таким! Наконец ты приводишь меня к Северному вокзалу. В этом районе слишком много эмигрантов и карманников, и других не очень хороших людей. Я замираю около небольшого круглосуточного магазинчика. Здесь ты купил бутылку минеральной воды и жадно пил, присев на скамейку. К тебе подошёл этот тип. Ранее выпитый алкоголь и усталость притупили твои инстинкты самосохранения. Ты так просто поделился с ним водой, а он предложил повеселиться. От него исходит странный запах. Я хмурюсь. Ты — это всегда ты, мой мальчик. Помнишь, как в разных жизнях я вытаскивал тебя из лап опиума, а потом из героинового плена? От плохого парня пахнет спайсом, и вы ширяетесь прямо перед магазином, ничего не боясь. Я почти физически ощущаю твою беспечность. Он обнимает тебя, тянет за собой в закоулки, где расположены второсортные бордели, а ты беспечно смеёшься, закидывая пепельноволосую голову. Назло мне, малыш? Что ж! Его счастье, что он не тронул тебя глубже, чем я допускаю. Вы целуетесь взасос в небольшом парке перед самым входом в дом терпимости. Он возбуждает тебя, но не более, ты потихоньку приходишь в себя от дурмана и начинаешь освобождаться от его объятий. Ты капризничаешь слишком самоуверенно, и это странным образом помогает тебе. Парень хоть и злится, но не ведёт себя агрессивно, пытаясь удержать добычу. Наконец ты дал ему понять, что не хочешь идти до конца, горе-любовник сдаётся под чарами твоей обезоруживающей красоты и отпускает. Ты спускаешься в метро, Никола, ты всё же едешь домой! Я, как и ты, впрыгиваю в последний поезд, прохладный и взъерошенный, как хищник во время охоты. Медленно обвожу взглядом салон, цепляя как бы ненароком напрягающихся поздних пассажиров. Их немного: престарелый профессор с запахом молодой задолжавшей студенточки на брюках, до безвкусности модно разодетая тискающаяся парочка, простоватая женщина с пустым равнодушным взглядом и…. ОН.