Мемуары тролля

ОН сидит, небрежно развалив большие сильные ноги, из-под ресниц пиля вишнёвыми глазами девицу с парнем напротив. С моим появлением ОН молниеносно переключается на меня, облизывая губы и вдыхая мой запах. Минута, и ОН скалит зубы в немом приветствии. Я киваю ему со всем возможным достоинством и сажусь рядом. — Командор Кааалеб, — с наслаждением тянет ОН, — сколько лет — сколько зииим! Снизошёл до нашего Дна? — Не понимаю, — отвечаю я глуховато. — Охотишься? — Пожалуй, скорее ищу, — мне не хочется откровенничать с таким животным: от него всегда пахнет кровью. — И? Могу помочь! В Монмартре я излазил все улочки. Дай посмотреть…м-м-м! — ОН урчит и снова облизывается, — Мальчик. Вот как! Славный! Только вот…он тебя, кажется, ненавидит! Мы разговариваем по-немецки, и этот грубый резковатый язык очень подходит нам обоим. — Мне не нужна помощь! — словно отрубаю я. — Мне не по нраву твои методы, Клод. — Но мальчик будет сопротивляться… — ОН многозначительно водит глазами и скалится, — и…я подержу! Профессор, не выдерживая нашего диалога, выдаёт себя с головой и на отличном немецком выпаливает: — Прекратите немедленно! Вы находитесь в общественном месте и ведёте себя, по меньшей мере, преступно, обсуждая такие вещи, как… — Эй ты, седовласый праведник! — ОН вдруг резко обрывает профессора. — Думаете, я не чую, что не позднее, чем час тому назад, вы развлекались с молоденькой сучкой, и совесть вас почему-то не особо мучила? Профессор бледнеет на глазах и нервно поправляет тёплое кашне на шее: — Ввввы… не сме…ете… — Кстати, о сучках, — я перехожу на польский, отчего, у Клода в темно-вишнёвых глазах начинают плясать бесы, — не вздумай прикоснуться к ней! — я делаю еле уловимое движение головы в сторону вульгарной девицы. — Её отец занимает весьма значительный пост, несмотря на внешний вид дочери. Вследствие чего, с девчонкой ничего не должно произойти. Усёк? — Если мы не будем прореживать вот таких пустых людишек, сколько же их расплодиться? — Клод щурится на девицу и тяжело вздыхает. — Воля ваша, командор! Кста-ти… наш старикан, похоже, полиглот! — Клод кивает на профессора, глаза которого уже лезут из орбит от ужаса. Он явно считает нас членами какой-то аморальной преступной группировки и начинает пятиться к выходу. — Сидеть! Или мне проводить вас до дома? — рычит ОН глухо, и профессор, обмякнув, застывает на месте, — и тут же вновь обращается ко мне на итальянском. — Итак, командор, знаете ли вы, кто не далее чем вчера вернулся в свой особняк на Монпарнасе? — Догадываюсь, — сквозь зубы цежу я на новом языке. — И к чему ты ведёшь? — Да к тому, что вам пора тоже собирать армию, командор! — рычит Клод радостно и подаётся вперёд, всматриваясь в белое лицо профессора. — Ту ми капиши? Но? (Вы говорите по-итальянски? Нет?) — старик, икая, мотает головой. ОН скалится, демонстрируя слишком крупные для человека клыки. Похоже, и профессор их, наконец, замечает, его нижняя губа начинает трястись. — Молитву читает! — рычит Клод удовлетворённо. — Оставь его в покое! — повелительно обрываю я. — Ты уже довольно давно хорошо и сытно развлекаешься на этой ветке метро, а? — Не жалуюсь! — Предлагаю попритихнуть, — многозначительно настаиваю я, — иначе мне придётся вмешаться. — Я понял, командор! — Клод поднимает обе ладони вверх, демонстрируя смирение. — Не сердитесь. А этот мальчик, за которым вы следуете, стоит того, чтобы рисковать своей шкурой? — Уж поверь мне! — я резко встаю под монотонное объявление остановки и двигаюсь к выходу. Клод молниеносной тенью устремляется за мной. Мы сходим на пустынной грязной станции, где между колоннами ошивается парочка грязных бомжей непонятного пола и возраста. При виде нас они, как испуганные крысы, бросаются в тёмный угол. Я, не останавливаясь, иду по лестнице наверх, уже ощущая запах ночного Монмартра. Клод рысит за мной, то забегая вперёд и жадно пробуя воздух на вкус, то отставая и бесшумно двигаясь за мной след в след… Судьба свела меня с этим безжалостным созданием лет двести тому назад во время революции во Франции в конце 18 века. Он стал одним из многих, кто задержал в Варенне и конвоировал до Парижа попытавшуюся сбежать королевскую семью. Тогда ЕГО звали Мясник Клод Левонтен, и он скоро попал в окружение «Архангела Смерти» и бесспорного идеолога террора Луи-Антуана Сен-Жюста соратника и друга Робеспьера. Руки Клода были по локти в крови, душа черна, как зола, а кровожадная жестокость оправдана роковыми событиями того времени. Я же напротив, был приближенным Жиронда Бриссо и дружил с Николя де Кондорсе, философом, учёным и политиком, человеком умнейшим, высокодуховным и светлым. Кондорсе умел и любил говорить правду в отличие от лидера «жирондистов» Бриссо, был беспристрастен в переговорах даже по отношению к близким друзьям, несмотря на мягкость и деликатность. Меня тянуло к этому на самом деле совершенно незащищённому и честному человеку, потому, что я понимал, что ему не выстоять против зубастых «монтаньяров», высокомерно и хищно взирающих на остальных с верхних скамеек зала заседаний. Но у Николя хватило сил на многое: даже выступить на суде над Людовиком XVI, чтобы попытаться защитить неприкосновенность короля и встать у истоков создания конституции. Кропотливая и честная работа Кондорсе была отвергнута конвентом, а мой друг, пережив недолгую депрессию и праведный гнев, в своей газете напечатал послание народу, где указывал на недостатки и пагубные последствия обнародованной конституции Сешеля. Николя немедленно обвинили в заговоре против единства и нераздельности французской республики, и он был вынужден скрываться, при этом, не бросая своей научной работы. В последние месяцы перед своим арестом Кондорсе умышленно оборвал все дружественные связи, в том числе и со мной, чтобы не подвергать ненужной опасности тех, кто любил и поддерживал его во всём. Николя был из тех ярких незаурядных личностей, которые не желали принадлежать к какой-либо партии, занимая совершенно самостоятельное место в конвенте. Ему сложно было возразить, на любые нападки «монтаньяров» он умел ответить благородным молчанием. Особенной саркастической критике была подвергнута его идея о равноправии мужчин и женщин и их совместном обучении и равенстве. Именно Николя и его милая кроткая супруга Софи, наши неторопливые тихие беседы у камина о прогрессе человеческого ума, внесли серьёзные коррективы в моё мировоззрение. После смерти Кондорсе в его камере, я и столкнулся с НИМ. Сначала я почувствовал запах крови, а потом увидел этого хищника, так просто примерившего человеческое обличие. Я заявил, что пришёл засвидетельствовать факт самоубийства Николя, на что Клод недвусмысленно послал меня прочь. Клод — был помесью орка и эльфа, совершенно немыслимый гибрид, если учесть врождённую ненависть этих двух народов, дитя насилия, идеальный безжалостный палач и маньяк. В мясорубке французской революции он ликовал, упиваясь жестокостью и убийствами, ужасая даже своих единомышленников. Прекрасный Сен-Жюст обожал этого монстра и называл истинным пламенем революции за взъерошенную огненно-рыжую гриву волос с бакенбардами и красновато-вишнёвый оттенок безумных глаз. Наша стычка произошла после моего выхода из тюрьмы. Клод бесшумно преследовал меня до первого грязного переулка, где и попытался убить в одиночку. Его глаза алчно фосфоресцировали в темноте, он наслаждался, понимая, что наконец-то встретил по-настоящему сильного противника. Когда Клод осознал, что я ему не по зубам, он уже бесновато выл и грыз землю, вдавленный мною в дорожную грязь и полуразорванный. Мои раздумья: сломать ли твари позвоночник или всё же попытаться использовать, дали Клоду время приутихнуть и начать переговоры. Я хмуро слушал хриплый сдавленный голос полукровки и не спеша подсчитывал, сколько невинных жизней оборвал этот монстр, и уместно ли в его случае какое-то снисхождение? Наконец, я принял решение и заключил с Клодом договор о повиновении. Орк быстро согласился со всеми условиями, потому, что слишком быстро истекал кровью. С того момента наши дороги пересекались довольно часто, и всякий раз монстр оказывал мне бесплатные неоценимые услуги. Даже помог мне избежать гильотины, когда арестовывали неугодных «жирондистов». А я, в свою очередь, спас Клода во время государственного переворота 9 термидора 1794 года, который положил конец якобинской деспотии, после чего пламя революции угасло, вместе с бесславной гибелью её вождей на ими же любимой гильотине. Я вышел на перекресток, справа от меня убегала вверх длинная лестница, вдоль которой уже горели вечерние фонари, выполненные в старинном стиле, а слева серпантином в небо вилась вымощенная булыжником крутая дорога. Я вдохнул воздух, беспрепятственно вычисляя твой аромат и твою нестерпимую тоску. Из-за ближайшего дома, где располагалась круглосуточная пекарня, вышли два жандарма, уплетающие ещё горячие хрустящие багеты с сыром и ветчиной. Мы почти столкнулись с ними. Тот, кто постарше изумлённо воззрился на меня, явно признав мою персону. Клод стеной вырос передо мной, позволяя мне следовать своей дорогой. — Месье! Я буду голосовать за вас! — хрипловато крикнул жандарм, на что я скупо улыбнулся. Клод подотстал, разъясняя хранителям порядка, насколько важно не включать в рапорт подробности этой встречи. Жандарм в силу возраста оказался довольно занудлив, он продолжал расспрашивать моего пса, вероятно, о цели визита такого важного человека в не самый респектабельный район Монмартра. Клод скалился, почесывал затылок, желая казаться как можно зауряднее в глазах жандармов, но выходило у него плохо. Опасность скользила во всех его движениях и темно-вишнёвых глазах, настораживала и обжигала. Я замедлил шаг и окликнул Клода, он вскинулся и в три прыжка оказался рядом со мной. — Не переживайте, командор! Думаю, мы смогли договориться. А если нет… — Без «если»! — отрезаю я. — Не хватало ещё трупа законослужителя, тем более из моего электората. Клод хмыкнул и глянул на меня из-под бровей, почти лукаво: — Зачем вам мальчишка, командор? Самка лучше в любом отношении, к тому же пора обзавестись парой щенков… — Я не просил консультации по семейной проблеме, Клод, — немного устало произношу я. — Я не заслуживаю такого счастья, как дети. Всякий раз, когда я… — я осекаюсь под пристальным взглядом моего пса, ибо в эту тайну он не был посвящен. — У вас они уже е-е-есть! — довольно тянет Клод, этот убийца всегда был смекалист. — Так ОН — не добыча, командоррр, он — ваш сын! Тьфу, а я напридумывал себе всякой ерунды! Ваш парень провинился? — Нет! — Не хотите говорить — воля ваша! — Клод не резок и не раздосадован, как может показаться на первый взгляд. Я смягчаюсь. — Я тут же должен знать, когда о мальчике проведает полубог из Монпарнаса! — отдаю я приказ, зная, что он тут же принят на «перо». — Сделаем! — рычит мой пёс, он доволен заданием, которое официально расширяет границы его территории. Я понимаю, чем рискую, но спускаю зверя с поводка. У Клода даже плечи заметно расширяются от нескрываемого восторга. — На Монпарнасе много заносчивых сучек и кобельков, командор! — скалится пёс, специально подпитывая моё недовольство. — Но Вас я не подведу, можете не сомневаться. Я киваю и иду вверх по мощеной дороге, всё больше сосредотачиваясь на запахе моего мальчика, МОЕГО ДОРОГОГО СЫНА, моего скитальца во времени, ставшего смертным и вечным одновременно волею моего решения, будь я проклят во веки веков!