Ползи змейкой!

— Ась?.. Данный звук — всё, на что меня хватило. Грохот салютов ещё целую минуту заполнял тишину в мозгу. А потом мысли прорвало. Любит? Так, нет, мозг, погоди! Мы всё не так поняли! Он сказал мне это как другу. Да. Нет… Пиздец! Я, абсолютно не двигаясь, медленно скосила взгляд в сторону. На меня выжидающе, напряжённо смотрели глаза цвета морской волны. Пиздец. Смирись, Хосу, Гаара не умеет шутить, а с такой интонацией, с таким лицом и плещущими в глазах эмоциями в дружеских чувствах не признаются. Окей, мне только что признались в, Господи-Боже-Иисусе, любви. И признался кто? Ребёнок. Ребёнок какой? Который друг. Если он сказал это на полном серьёзе — а он именно так и сказал, — то подбирать слова нужно тщательно. Хорошо. Нет, всё плохо, но хорошо. Как мне, биджуу святый, ему отказать? Скажу слишком мягко или неуверенно — дам надежду; скажу слишком жёстко или категорично — обижу или, не дай Ками-сама, дам повод думать в русле «отказала она — откажут все, больше никогда не буду любить». Тихо вздохнув, я поджала губы. А Гаара всё смо-отрит, ждёт. Меня ждёт. Пиздец! Чё делать, как быть, когда заказывать гроб? А может… Да не. Но всё-таки… Да ну не, так только единожды прокатывало! Но по-другому-то… Птьфу! Пошло оно всё раком! Прокатило однажды, прокатит и дважды! Гаара, прости. Моментально сделав мученическое лицо, я забулькала и начала сползать с кресла вниз. Удивлённый столь непредвиденным поворотом событий Сабаку-но пополз со мной, так и не выпустив из захвата. — Ой, спин-а-а… — изрекла я, оправдывая своё действие. Это было самое идиотское, что я могла сделать в сложившейся ситуации. Но я это сделала. Пожалела почти мгновенно — это да. Проматерилась в мыслях на всех частотах — тоже да. Воспользовалась моментом и свинтила из номера — а это нет. Медленно скатилась с дивана, села на пол. Гаара со мной. Так и сидим, дышим, живём. Не вдупляем, похоже, оба в происходящее. — У-у-ух, спина-а-а, — продолжала ломать я комедию, выгибаясь в спине назад, и пыталась как можно мягче отстраниться от впавшего в кратковременный ступор Казекаге. — Срочно нужен финалгон, сро-очно… Нужно встать, найти… — Хосу? — слегка нахмурившись и отстранившись, спросил Гаара. — Ты… — Ой умру щас, — брякнула я, порываясь встать, но так и плюхнулась на место: красновласик держал сцепленные руки слишком крепко. — Ты пытаешься уйти от диалога, — утвердительно заключил Гаара, поджимая губы и щуря глаза. Я промолчала, перестав двигаться и, кажется, даже дышать. Сабаку-но тихо и медленно втянул в лёгкие воздух, а я еле удержалась от того, чтобы скуксить лицо от переизбытка переживаний как за себя, так и, в большей степени, за чувства Гаары. Номер ненадолго заполнила тишина. — Я изначально не смел надеяться на положительный ответ, — признался тихо парень и, только я открыла рот для вопроса, более громко договорил: — но я рассчитывал хотя бы на разговор. Сейчас ты хочешь уйти, совершенно ничего не сказав на мои слова, — он потемневшим взором посмотрел мне в лицо, — доверенные тебе. Минута понадобилась на осмысление. Я почувствовала себя последней мразью. Задержав дыхание, чтобы сопли из вдруг потёкшего носа не начали капать, я пару раз шмыгнула и, не зная, что ещё сделать, потрепала Гаару по голове. Он отвёл взгляд в сторону, но не от смущения: после он поднял руку и отвёл ей мою, не позволяя прикасаться. Я хлопнула глазами. — Гаара? — Я знаю, что кажусь тебе ребёнком. — Он пригладил волосы и провёл рукой по шее, так и не оторвав взгляда от пола в стороне. — Но я себя таковым не считаю, Хосу. Я Казекаге. У меня есть взрослые обязанности, для которых нужен взрослый, трезвый ум. Я не ребёнок. У меня есть право на чувства, есть право открыться тому, к кому эти чувства обращены. Есть право надеяться на поддержку, разговор, понимание. — Прикрыв глаза, он сцепил зубы и с тоской повторил: — Не. Ребёнок. Образовавшуюся на самую длинную в моей жизни минуту тишину нарушал только, разве что, всё ещё капающий со стола чай, который был пролит ещё до моего прихода. — Одного «прости» за мой идиотизм будет недостаточно, — пробурчала я самой себе под нос, а потом более чётко произнесла: — Прости, Гаара, я полнейшая дура. Давай говорить. — Сабаку-но, замявшись на мгновение, поднял на меня взгляд в ожидании. Покусав губы, кашлянула и неловко спросила: — А ты точно уверен, что любишь? Может, это так, поёкало там чё-то… — Уверен, — резко оборвал меня Гаара, пуще помрачнев. — Ладно-ладно, не спорю, — выставила я руку. — Тогда, знаешь, вот что тебе скажу: это пройдёт. — Гаара нахмурился, но прерывать меня не стал. Лишь напрягся. — Ты сам понимаешь: я как предмет для любви совсем валенок, да и, ну… без взаимности не круто, да? — Я почесала в затылке. — Прости, что так прямо, но сам понимаешь, я не хочу, чтобы… — Я понимаю, — мрачно кивнул джинчуурики и замолк, вновь отведя взгляд. — …Вот. Ты молодой, красивый, девушки из деревни по тебе с ума сходят, найдёшь ещё того, кому сердце отдать! Гаара, замерев, покачал головой и, под мой удивлённый взгляд, взял и приложил мою руку к своей груди. Под ладонью слегка учащённо билось сердце. — Но пока, — он вжал ладонь сильнее, — оно твоё. А вот теперь я ощущаю себя не то что мразью, я — последняя в этом мире погань.

***

      По мозгу весело прогулялся миксер, в черепной коробке образовалась каша, и сейчас я пыталась хоть как-то себя приободрить с помощью ледяной воды. Честно, не помогло абсолютно, зато помогла другая чуча, находящаяся в гостиничном туалете, и, посвежевшая, я выскочила из номера уже с рюкзаком на плече, скача к уже готовящимся к отправлению односельчанам. Группа суновцев стояла у ворот Ивы, уже почти готовая к выходу. Сабаку-но внимательно и поголовно всех пересчитывал, чтобы никого не забыть, а я ждала в стороночке, пока он закончит дело. — Пс, Гаара. Я заговорщически поиграла бровями и крадучись подошла к нему. Он повернул ко мне голову, как только удостоверился, что все на месте, и с еле заметным напряжением посмотрел в лицо. Я мысленно вздохнула. Прошедший полчаса назад разговор, всё же, ещё изрядно мучил его мысли. Но! — Хошь пахнуть земляникой? — ещё раз поиграла я бровями. Гаара, опешив на секунду, то ли кивнул, то ли просто склонил голову, но я, засчитав это как согласие, достала из рюкзака два рулона туалетной бумаги с ароматом земляники и, пока никто не видит, всучила их ему. — В туалете гостиницы надыбала, только тш! И на цыпочках удалилась в толпу генинов, новоиспечённых чуунинов и наставников команд — джоунинов, так и не пронаблюдав за реакцией джинчуурики. Где-то рядом подавился воздухом Баки. Это я так дала намёк, что всё нормас и вообще незачем париться, я такая же! Привезу в Суну сувениры… Осмотревшись в толпе, я почему-то не обнаружила Обунаву и Окинаву, хотя уже вот-вот близилось время выдвигаться. Но не успела начать переживать, как брат с сестрой показались за спиной Казекаге, ведущим с ними беседу. Не отличаясь тактичностью, я заорала: — Обу, Оки, ходь сюда! Что мне показалось подозрительным сразу: подошли они будто бы нехотя, то и дело неуверенно озираясь на Гаару. Подошли, встали. Молчат и мнутся. Обунава открывал-закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, взглядом бегал по окружению и переминался с ноги на ногу. Окинава, будто нашкодившее дитё, стояла, не двигаясь, со сложенными перед собой в замок ладонями и опущенной головой. Я сначала вопросительно посмотрела на них, потом на наблюдавшего за нами Гаару, но последний, только я подняла к нему голову, отвернулся и заговорил с прибывшим на проводы Цучикаге. Голова сама собой склонилась к плечу. Я что-то пропустила? — Ам… Эт самое, капитан, — наконец нашёлся Обу, но вновь тут же замолчал. Он сделал глубокий вдох и, собравшись, скороговоркой затараторил: — В общем, мы вам кое-что не сказали, и, и… и-поэтому-очень-просим-нас-простить-капитан-простите-нас-пожалуйста! — Простите, — поклонилась Оки, — но Казекаге-сама просил до самого конца не говорить вам. Хосу-сан, мы не отправимся в Суну. — Нам незачем, — также поклонившись в пояс, скорбно проговорил Обу. — Мы… — …шиноби Ивагакуре, — закончили они уже вместе. И так и замерли в поклоне. Не зная, куда себя деть, я медленно, задумчиво хрустнула шеей. Звук хруста позвонков замечательно передал мои эмоции: что-то в голове треснуло. — Капитан? — булькнул Обу, когда я встрепала ему и его сестре их зелёные макушки. Окинава дрогнула. — Были у меня подозрения, — честно призналась я. Брат с сестрой резко выпрямились и переглянулись. На их лицах так и читалось: «Чем мы могли себя выдать?» — Ну, смотрите. Во-первых, вы хорошо знали, как ориентироваться в пещерах. — Загнула один палец. Дети друг на друга покосились. — Во-вторых, время от времени убегали из гостиницы, не беря с собой снаряжения, значит, ходили просто прогуляться, — загнула второй палец, — что сомнительно: ходить без оружия в чужой деревне, кто так делает? Ну и в-третьих, вы называете Гаару «Казекаге-сама», в то время как почти вся Суна — просто «Гаара-сама». Девочка хмурилась, парень ошарашенно молчал. А после нескольких секунд замирания хлопнул себя по лицу и выдал: — Имото, ты же говорила, что у капитана плохо с построением причинной-какой-то-там связи, а нас всё равно раскрыли! …Это был намёк на то, что я тупая? Эй! Окинава зарядила Обу подзатыльник, извинилась за них обоих, и дети, ещё раз переглянувшись, резко перевели тему: от души поздравили меня с удачным прохождением экзамена. Эмоции забурлили, и я сжала обоих в крепких-крепких объятиях. Попрощались мы только тогда, когда Баки за шкирку отлепил меня от брата с сестрой и поволок за уже ушедшей толпой. Напоследок, затыкая потёкший нос и утирая слёзы расставания, я горячо пообещала, что ещё загляну в Иву на огонёк.

***

      Через сутки мы дошли (слава всем столовым приборам, мы шли, а не бежали, как потерпевшие!) до границы страны Дождя, однако там нас остановил кордон и не позволил пройти дальше, ничего толком не объяснив. Я тогда ничего не понимала, так как сталкивалась с подобным впервые, и как юла крутилась вокруг попутчиков, вытягивая информацию. За неимением выбора, мы по приказу Казекаге двинулись точно по границе, не заходя на территорию ни одной из стран, а средь суновского люда пошли шепотки: в Амэ творилось что-то неладное. Все сразу начали обсуждать возможную грядущую стычку этой деревни с какой-нибудь другой какурезато, а я отстранённо шла рядом с пасмурным Баки и пыталась заставить голову вспомнить грядущие события канона. Это ж предпосылки к пиздецу!.. Но получалось на троечку. Ночью, когда ныли про себя от усталости не только дети, но и взрослые, мы остановились на привал. Звёзды на небе уже сверкали маленькими точечками, луна на последней фазе выглядывала из-за редких облаков и освещала лес. Почти все запрыгнули на деревья, чтобы отдохнуть на больших ветках, а я устроилась у корней, подложив под спину рюкзак. «Объятий за прошлый день было слишком много», — крутилось в голове, пока я, кривясь, разминала онемевшую от продолжительной ноющей боли руку. Через час сверху уже не было слышно ни шепотка, все спали, и я осмелилась раскрутить на плече бинт. И, чёрт его дери, чуть не хлопнулась в забытье. От увиденного лицо знатно перекосило, захотелось по-тихому избавиться от ужина у ближайшего куста. Великие печенеги, что за… Рана на всё плечо вдоль, оказывается, открылась, давая возможность заглянуть внутрь человеческого организма: на кость там посмотреть, на прослойку жира, мясцо и мышцы. Красотищи добавлял отвратительно-прекраснейший цвет эпидермиса и близкого к нему мяса: конечность, казалось, окрасилась в жёлто-синий, трупный цвет. Ком в горле удержал только шок от увиденного. Что напугало ещё сильнее: её не было. Метка, что всё это время обвивала левую руку, полностью исчезла. Меня как обухом по голове ударило. Едрён батон и кочерыжку, ёлки-полки, греки и узбеки, тебя ж за жопу цапля! Просто, чёрт возьми, твою мать! Перед глазами сразу всплыло когда-то прочитанное на том листе, что я прихватила из лаборатории Орочимару, когда сбежала от него уже человеком. Эта метка, как там описывалось, — то, что держит мою душу в этом теле. Если метки нет, не за что и душе держаться. М-мать. Подул ветерок. Губы вдруг похолодели, как и лицо. Прикусив от неприятных ощущений язык, дотронулась до щеки тыльной стороной ладони. Холодное. Дрожащими руками я получше обмотала руку новым бинтом, припала головой к стволу дерева и уставилась немигающим взором на луну. Извечный вопрос: когда покупать белое кимоно¹? Наутро болела не только рука — болело всё. Голова кружилась, перед глазами темнело, ноги сами собой расходились в разные стороны. Однако не было тех, кто обращал на меня внимание, потому как я, как обычно, улыбалась во всю ширь, а редкие спотыкания списывала на неуклюжесть и усталость от ходьбы. Баки, что до этого неустанно следил, чтобы я не нашла себе приключений, теперь шёл исключительно рядом с Гаарой; видно, его волновало, что раз в Дожде что-то происходит, то могут и напасть на джинчуурики. Я хотела поговорить о своей внезапной проблеме с Сабаку-но. Сабаку-но говорить отчаянно не хотел и бегал от меня, как от сумасшедшей бабки с ножом. Сначала я была мягка, и в первую половину дня пыталась подойти ненавязчиво: не хотелось своей настойчивостью всколыхнуть воспоминания о прошедшем разговоре, чтобы парень ещё пуще от меня шарахался. Волновалась о его чувствах, да и сама боялась заговорить в какой-то степени — вдруг он как-то изменил своё мнение обо мне? Но когда дело пошло к послеобеденному времени, стало совершенно по барабану до этих мелочей; я расталкивала всех и вся и шла напрямик со словами: «Гаара, нужно поговорить!» И уверена, в глазах так и читалось невысказанное: «Это срочно!», однако джинчуурики, хмурясь, качал головой, игнорировал меня и отходил прочь. Да чёрт! Как же всё невовремя! И экзамен невовремя, и признание его невовремя, и рана эта невовремя! Всё просто пошло по известному месту! Под обед я готова была потерять сознание. По спине то и дело пробегал холодок, от которого я всем телом вздрагивала. После очередной очень настойчивой, но провальной попытки поговорить хотя бы с Баки, послала их нахрен. На вечернем привале плюхнулась копчиком на обочину дороги и поджала губы. Я могла бы просто показать Гааре тот ужас, что творился под бинтами, и тогда он бы точно пошёл на контакт, но он постоянно находится среди народу, а другим показывать это я опасалась. До этого момента. Сейчас, когда чернота перед глазами стоит почти постоянно, было плевать на всё. Хосу, соберись, ты ж не тряпка половая, ну! Положи на всех хрен, поднимись и поди поговори, наконец, с Гаарой! Кивнув самой себе, решительно встала и было направилась туда, где в последний раз видела красновласика, но в один момент остановилась. Не поняла прикола. Чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает, я осмотрелась по сторонам. И тут же ощутила всю тщетность бытия. Ни-ко-го. Вокруг не обнаружилось ни души. Дорога была пуста. С-с-скр, скр, с-с-скр. Мимо ног проползла гусеничка. Ох, мать. Ушли! Без меня!

***

      Попытка нагнать группу не увенчалась успехом, и к вечеру я одинокой лужицей расплылась по траве, в лесу, недалеко от дороги. Лицом вниз. Сил не было ни на что, кроме самобичевания и созерцания так себе пахнущих цветочков. Через какое-то время цветы закрылись в бутоны, на небе засияла полная луна. С трудом поднявшись с холодной земли, я села на выступающий корень дерева, достала последний бутерброд и откусила. Вкус не чувствовался. Интересно, что с телом ещё не так? Заинтересовавшись этим вопросом, час с лишним отвела на то, чтобы провести пару экспериментов. Не так было всё. Гибкость, которой я так гордилась, переросла в нечто невообразимое: запястья, пальцы выкручивались почти во весь оборот вокруг, как и шея. Зона обзора из-за темноты в глазах сильно сузилась. Язык будто онемел, и ладно бы только это — голосовые связки тоже не работали. В завершение я оторвала ветку и несколько раз её сломала, но хруста не услышала — слух пропал. Мозг выдал нам новое звание: зомбак вида недобитый. Всё, Хосу, пришла твоя погибель. Я раздосадованно свалилась с корня дерева, упала спиной на землю, крестообразно сложила ручки на груди и закрыла глаза. Раз помирать, так в позе. Однако буквально через секунду после того, как веки сомкнулись, меня схватили за шкирку и, как кошатину, подняли в воздух, а когда я никак не отреагировала, ещё и потрясли. Я открыла глаза, но не увидела ничего, кроме плывущих по черноте узоров. Левая рука плетью повисла вдоль тела, а правая кое-как поднялась и ухватила запястье того, кто меня держал. Судя по обхвату, мужчина. Как только пальцы соскользнули и правая рука так же, как левая, ослабла и обмякла, меня потрясли ещё раз, намного настойчивее. Не получится, мужик, не пойму я, чего ты от меня хочешь. Не получив отклика и на этот раз, меня поставили на землю — не очень-то аккуратно поставили, скажу я вам — и, пока я пыталась совладать с разъезжающимися ногами, подхватили и закинули на плечо. Мысли текли лени-иво-лениво, но поняла я одно: это, наверное, кто-то из Суны меня забрать пришёл. Галюны в виде танцующих перед глазами чупакабр стали оттанцовывать марш победы. Меня понесли в неизвестном направлении. Ощущение, как чьё-то острое плечо впивается в живот, терпеть быстро надоело, и я несколько раз порывалась сползти с нерадивого спасителя. Но спаситель, гад такой, не позволял этого, с силой сжимая руку, которой поддерживал мою тушу, на боку. Вопреки почти полной неисправности тела, было больно, а потому в конечном итоге попытки прекратились. И я заснула глубоким сном. Сновидений не было, зато был мысленный громкий мат, когда я, толком не успев проснуться, ощутила наплывшую новыми волнами боль. Глаза открылись сами собой, но вокруг — по-прежнему темень. Толком не соображая, попыталась осознать, где я и зачем, но безрезультатно; поняла только, что лежала на чём-то твёрдом, руки-ноги зафиксированы чем-то шершавым, не позволяя двинуться. Минута-другая, или сколько там, ушла на то, чтобы осознать ещё одну вещь. Меня резали. Руку мою резали, свят табурет! — Ну-у, ну, тихо, ку-ку-ку, — услышала я будто через толщу резины полузнакомый голос и хриплый смех, — потерпи, Зс-смейка-чан, операция только началась…