Ползи змейкой!

      Наставник одной из команд генинов, не подавая виду своей настороженности, сосредоточенно осмотрелся. Девушка, от которой ему и другому шиноби приказали избавиться, лежала у обочины дороги и рассеянно смотрела в небо; на него и неё никто не обращал внимания. Можно было начинать. Мужчина глянул в сторону и встретился взглядом со своим сообщником, сидевшим под деревом в стороне ото всех и беспечно жевавшим травинку. Как только их взгляды разошлись, сообщник еле заметно нахмурился и на секунду сложил печать концентрации, чтобы сотворить иллюзию. Прошла пара мгновений, и первый шиноби чуть расслабился. Раз даже он не заметил никаких колебаний чакры, то не заметил никто. Девушка, до того так и лежавшая на земле, незаметно для всех исчезла. Из тени листвы дерева, на ствол которого облокачивался сообщник, бесшумно спрыгнул его клон под Хенге цели: образ девушки от настоящего не отличался ровно ничем. Как только привал был окончен и группа двинулась дальше, клон, светло улыбаясь, прибился к толпе и заговорил на отвлечённые темы с заскучавшими детьми. Подмена осталась незамеченной. До поры до времени.

***

      Сон был странным, но прикольным. Будто бы я, уже готовая склеить ласты, встретила кого-то в лесу и очутилась у Орочимару на операционном столе. Я мысленно посмеялась с подвыверта сознания, оценила всю невозможность подобной ситуации и продрала свои ясны очи. Мрачный незнакомый потолок пожелал мне доброго утра. Так, а вот с этого момента я попрошу минутку, чтобы понять, какого хрена делается. Сознание казалось чуть затуманенным, все ощущения до мозга доходили с заминкой. Поэтому я не сразу поняла, что: раз — лежу, два — лежу неизвестно где, три — в сгиб локтя правой руки с какого-то бодуна вставлена игла от капельницы, и четыре — слева что-то противно чвакает. Я почти беспрепятственно повернула на звук голову и глазами с пять копеек уставилась на сборище червей. Ребята кишмя кишели на моей зашитой (позвольте спросить, когда успела?) ране. Черви. На мне. Я завизжала так, как не визжала никогда, и, истерически дёргаясь всем телом, резво встала с кровати и стала смахивать исчадий ада с руки, наяривая по маленькой комнате круги. — Мать-мать-мать-мать-мать-мать-мать-мать! — Лицо перекосило от отвращения, голос срывался-поднимался на каждой букве, черви постепенно падали на пол и, дезориентированные, вились уже там. — Ками-сама, какая ж мерзость! Фу! Когда все существа — я перепроверила, что точно все, раз десять! — были посланы долой с раны на пол, я наволочкой от одеяла размозжила по поверхности каждого. Нет, я ничего не имею против червей, но не тогда, когда они за каким-то хреном забыли на мне! Всё ещё нервно подрагивая, села на край кровати и осмотрелась. Так. Внимание, вопрос на миллион: где я? — Ай-яй, ну нельзя же так. — На звук голоса я дёрнулась и с изумлением уставилась в сторону двери. Из-под линз круглых очков на меня укоризненно уставился Якуши Кабуто. — Эти черви были лечебными. — Вижу, — из-за его спины, в улыбке скаля клыки, тенью вышел длинноволосый маньяк, — тебе уже лучше, Змейка-чан. Я прилипла спиной к стенке и накрепко заткнула рот. Пока Кабуто снимал швы с руки, предварительно напоив меня колёсами обезболивающих, я молчала. Пока он проводил полный осмотр тела, я молчала. Пока за всем этим наблюдал Орочимару, подперев стенку и сложив руки на груди, я молчала. Но когда двое врачевателей собрались, так ничего и не сказав, уходить, я смолчать не смогла: хотелось уйти. Просьбу проигнорировали, и меня заперли в этой маленькой, плохо освещаемой комнатке на длинные несколько часов. Делать было нечего, и пока была одна, я осмотрела себя и вынесла вердикт: кроме странности голоса и слабости всё было стабильно. Тело не ломило, перед глазами не темнело, слух был чётким. Однако же с голосовыми связками что-то не сложилось, и получалось говорить то хрипло, то низко, то высоко — и всё это в одном предложении. Итак, ладно. На вопросы «как я здесь оказалась» и «для каких целей меня вытащили с того света» я ответа, пока размышляла в одиночестве, не нашла. Объяснений не дал и незнакомый приспешник Орочимару, который заходил, чтобы с каменной миной забрать у меня кровь и вручить миску со странноватой жижей. Я пыталась спросить, что со мной сделают, зачем вылечили, зачем держат, как меня вообще нашли и что со мной, в конце концов, было, однако мужчина с постной рожей упорно игнорировал каждое слово. Как только он ушёл, я попыталась вскрыть замок, но, так как пальцами в скважине особо не поковыряешься даже с вернувшейся гибкостью, достижение взломщика я не получила. К вечеру (к ночи?), так и просидев в маленькой комнатке наедине со своими мыслями, я готова была выть на луну. На вторые сутки заточения я в прямом смысле лезла на стенку от досады, чтобы достать до довольно высокого потолка и… ну, не знаю, пошкрябать штукатурку? Знали бы вы, как я умирала от скуки! На третьи сутки, через силу съев то, что булькало в миске, я стала катать эту миску по полу, как машинку, со всеми прилагающимися звуками: «врум-м-м» и «вж-ж-ж» не стихали по меньшей мере часа три. Зачем мне помогли? Какая им выгода? На четвёртые я просто лежала на полу. Почему меня не отпустят? Зачем я им? На пятые я просто лежала на потолке. Как ничего себе не сломала при падении, ведомо только Рикудо. Интересно, мне сильно влетит от Гаары, когда я вернусь? На шестые сутки я весь день пыталась выбить замок ложкой. Проблема была лишь в том, что замок железный, а ложка деревянная. В общем, не вышло. А вернусь ли я вообще? Как скоро? Часы пребывания в убежище тянулись, как наимедлительнейшая улитка, проползающая забег в банке с нугой. Всё моё существо изнывало по свежему воздуху, солнцу и Суне. И красновласику. И всей семье вообще: хотелось увидеть и обнять Кийоши, поболтать с Саджином, подшутить над Канкуро, поучить японский с Темари, поесть мороженого с Мацури и попить кофе с Гаарой. Но я была здесь, в четырёх стенах, куда последний человек заходил, просто чтобы вручить мне тарелку со съедобно-несъедобной бякой и уйти. Для меня до сих пор было загадкой, что такое с организмом творилось, что я чуть не померла, но спрашивать было некого. Виновата была, безусловно, нанесённая рана, но вот почему плоть в ране пестрила разнообразием оттенков фиолетового, было непонятно. Пришла к двум выводам. Либо мозг тогда уже готовился к отключению и выдавал мне картинки, которые обычно видят наркоши, либо меня банально отравили путем ранения. Логичнее в этом мире было, конечно же, второе. Кормили здесь, как в тюрьме, поговорить не с кем, делать нечего вообще — мне не терпелось наконец пойти восвояси. Хочу. Домой. Как же я хочу домо-о-ой! Прошёл очередной день, и я уже всерьёз строила планы о том, как сбежать. Было предельно ясно, что в ближайшее время меня отпускать не собираются (а собирались ли отпускать вообще?). Первым и последним вариантом стала вентиляция, которая как раз-таки была в комнате, но тут появилась проблема. Раз — решётку ещё надо было как-то тихо открутить, два — задница. Оба пункта были, вроде как, решаемы, но насчёт последнего не уверена: я не кошка, чтобы действовал принцип «пролезла голова — пролезет и остальное». Признаться, я металась в сомнениях, думала, стоит ли убегать и не получу ли при неудачной попытке, мягко говоря, нагоняй. Но вот я подумала: Орочимару — это такой человек, который действует только в выгоду себе и никому более, так зачем он занялся моим лечением, на кой фиг провёл операцию? По доброте душевной, старой дружбе? Так, что ли? Не верю. Нафига, скажем, его подопечные брали у меня кровь? И какой бурдой меня кормили, что горло до сих пор не восстановилось? Вопросов целый аквариум, ответов — пустая мензурка. Нет, господа хорошие, я сваливаю. Пока откручивала отросшими ногтями винтики решётки, чуть не самоубилась десять раз: вентиляция была у самого потолка, потолок высокий, нужно было стоять на стенке, чтоб достать, а я, оказывается, даже после всех тренировок с Баки, Обу и Оки держусь на чакре относительно хорошо-хреново, с перебоями. И могу себя поздравить, попа таки пролезла. Правда, пришлось пожертвовать ляхами: те были все в царапинах и больших синяках. Пока ползла то направо, то налево — туда, откуда дул ветер, — горестно вздыхала по своему рюкзаку и тех вещах, которые в нём были. Забрали ведь, падлы, и не в моём положении было просить вернуть. Коленки, руки — все тряслись, потому что было темно, потому что темнота мне не нравилась ещё со времён неудачного похода в ту пещеру. Но так было надо, потому что надо. Порывы приносимого с улицы воздуха становились с каждым ползком всё свежее и теплее. Я старалась ползти как можно тише и медленнее, когда проползала мимо вентиляционных выходов в какое-нибудь помещение, и, видимо, удачно, раз меня до сих пор не поймали. Хотя и жизни в помещениях я как-то не замечала: тихо, как в гробу, и так абсолютно в каждом. Вскоре я увидела свет в конце тоннеля, вот только дальше двигаться надо было вверх. А где наша не пропадала! Собрав булки в кучку, доползла до хода вверх, подтянулась и, хорошенько напитав руки-ноги чакрой, полезла к свободе. Однако вместо света меня поджидала долгая тьма. Идея — крах, товарищи. К сожалению, понимание пришло слишком поздно.

***

      В Суне было тихо, в Суне было спокойно. До тех пор, пока подмена, спустя несколько дней, не была обнаружена. Гаара не придал значения, когда понял, что «Хосу» неприкрыто его избегает, он совсем не был удивлён, когда девушка к нему ни разу не зашла на чашку кофе. Он был твёрдо уверен, что ей нужно время, чтобы опомниться от того разговора, он был убеждён, что она, в первую очередь, делает это ради него: самому Сабаку-но тоже в первое время придётся несладко в общении с ней, ведь после всего того, что было в Иве, это будет сложно. Всему, что касалось его самого, джинчуурики не придавал значения. Однако когда Саджин одним вечером признался, что Хосу избегает и его, Гаара заволновался. Как выяснилось этим же вечером, девушка с самого прибытия в деревню не общалась ни с кем: ни с Гаарой, ни с Саджином, ни с Мацури, ни с Канкуро и Темари. Гаару кольнуло нехорошее предчувствие. Посланный на следующий день подчинённый доложил, что и дома девушка не появляется, следовательно, не видится с Учихой Кийоши, в котором обычная Хосу не чаяла души. До последнего не желая думать, что с девушкой что-то произошло, Гаара приказал проследить за ней и убедиться, что всё в порядке. Как оказалось, совершенно ничего в порядке не было, как не было и самой Хосу. Настоящей Хосу. — Какой это уже раз? — то ли с раздражением, то ли с беспокойством спрашивал Канкуро у потолка. — Сначала, ещё будучи змеёй, умыкнула к Орочимару, — несмотря на риторичность вопроса, начал перечислять Саджин, — потом её депрессия по смерти Хан-сана, храни его Ками-сама. — Он вздохнул. — Трясучка по поводу Чуунин Шикена. Там, говорят, ей свернули шею и прозвали «Совой-чан». Даже не представляю, какой спектр эмоций Гаара испытал, наблюдая это. Ну и, в конце концов, сейчас она опять пропала с концами. — Парень посмотрел на число загнутых пальцев и вынес: — Она заставляет Гаару смертельно переживать вот уже четвёртый раз. — Будет переживать в пятый, когда я похороню её, не дав и за порог Суны ступить, — рыкнул кукольник.

***

      Ветер. Пустыня. Полный рот песка. Птьфу. — Мальчишка, надоедливый ты человек, хватит мельтешить в моей клетке! — ревел в полный голос Ичиби. Гаара обратил на заколебавшего своим нытьём биджуу взор и, с силой сжав кулаки, промолчал. Спорить с громадиной сейчас было последним делом, Казекаге упорно продолжал его игнорировать. Что крайне задевало Шукаку, ведь после каждой такой тишины в ответ он рычал только сильнее. Я наблюдала эту картину, точно не скажу сколько, но довольно продолжительное время. Сижу-сижу на песочке, зову красновласика, а он не слышит. В подсознании его мало что изменилось, по-моему, только солнце сильнее жарит, да Шукаку орёт громче. Я, к слову, была с какого-то тапочка связана цепями, уходящими своими звеньями глубоко в песок, а сидела точнёхонько в жуткого вида кругу из символов, каким-то образом намалёванных на песке. Смею предположить, что именно из-за данных аспектов Гаара меня не видит и не слышит. Единственный плюс был в том, что тефтелина-то меня прекрасно и видела, и слышала, вот только не давала и слова сказать — всё ревела и ревела разъярённым зверем. — Шукаку, — Сабаку-но, сцепив зубы, исподлобья глянул на биджуу самым что ни на есть убийственным взглядом, — ты мешаешь. Заткнись. Это было мощно: хрумки прикрыли и тефтелина, и я. Правда, ненадолго. — Эй, тефтелина, — я вздёрнула к нему голову, — можешь кое-что передать Гааре? — Нет! — Да ладно тебе, всего пару слов! Просто скажи ему, где я-настоящая сейчас нахожусь, и… Слова, которые, как я надеялась, должны были вылететь сами собой, не были озвучены. Стоп. А где я-настоящая сейчас…? Где… Что я вообще делала? До того, как попала в эту пустыню? Думая над этим, я пыталась вспомнить то, что почему-то начисто выбило из памяти, и так и не сказала ни слова, в прострации звенькая кольцами цепей. Последнее, что помню… Орочимару? Ага, он самый, чертяка. Лежала на операционном столе, чувствовала слегка притуплённую боль, и мне, кажется, резали руку. Или зашивали?.. Из меня делали киборга? Да не… Минуточку! Что я вообще делала у Орочимару?

***

      В нос ударил запах утреннего леса. Я встала с земли настолько резко, что перед глазами заплясали чёрные мушки; мозг отказывался понимать происходящее до тех пор, пока глаза не распахнулись. Мать мой мужчина, отец моя женщина, это лес? Поднявшись на ноги, я с очумелым выражением лица подняла свой рюкзак и осмотрелась. Солнышко ласково светит сквозь густую листву высоченных, минимум с десятиэтажное здание каждое, деревьев, щебечут на толстенных ветках птички, высокая, мне по колено, трава шуршит — всё заебок, всё тихо-мирно. И стою я, не понимаю, что вообще тут делаю. В памяти провал, по ощущениям — довольно глубокий. Кроме этого зловещего «Ку-ку-ку», не вспоминалось из последних событий ни-че-го. Я надела рюкзак и потёрла плечо левой руки, сердце от тревоги бешено колотилось. Метка была на месте, что вогнало в ещё большее недоумение; более того, от раны остался только тоненький-тоненький продолговатый шрам, которого, если не всматриваться, не заметишь. Скрепя сердце и нервы, я двинулась вперёд, постоянно смахивая с ног всяких жуков-пауков-гусениц, цепляющихся ко мне с высокой травы. Ёлы-палы, в какой я стране? Как к Суне пройти? Чё вообще происходит? Я, конечно, знала, что навыками ориентирования на местности не блещу, но никак не ожидала поймать себя на том, что хожу кругами в лесу громадных деревьев. Кунаев, как и самого подсумка, при мне не оказалось, танто — подарок Обунавы и Окинавы — из рюкзака тоже пропал, так что зарубок не сделать. Почесав макушку, я горестно вздохнула и направилась дальше, стараясь идти вперёд и только вперёд. Удивительное дело, но больше кругами не ходила и через некоторое время вышла к широкой реке, на берегу которой решила осесть на часик-другой, подумать, как быть дальше. Долго размышлять, однако, не пришлось: мой зоркий глаз заприметил на противоположном берегу человека, который лёг прикорнуть у корней дерева. Радости не было предела (цивилизация!), и я, не думая, отважно ступила на водную гладь и побежала чуть ли не в припрыжку к цели. На десятом шаге (то было примерно две третьих расстояния от одного берега до другого) нога, не найдя опоры, внезапно провалилась под воду — я за ней. Епть!.. Бульк. Не успела я опомниться, как оказалась по макушку в воде; рюкзак потянул тело вниз. В силу того, что я совсем-совсем не привыкла к подобным ситуациям, весь воздух, ещё остававшийся в лёгких, я со страху выдохнула. И теперь вполне себе реально тонула, смотря то наверх — на весело рябящую солнечным светом поверхность воды, то вниз — в холодную черноту дна. Сердце забилось так быстро, как не билось никогда, и я стала отчаянно грести руками и ногами, чтобы всплыть, даже не подумав снять хренов рюкзак, не подумав хоть как-то использовать чакру. Здрасьте, мать вашу, я ваша тётя, зовут «Неумение плавать»! Левое плечо кольнуло резкой болью и до ужаса сильно зачесалось, но больше волновал всё подступающий от ног холод. Не хочу тонуть, где моя положенная каждому утопленнику соломинка?! Воздуха стало категорически не хватать, перед глазами чернело. И тем не менее это не помешало мне разглядеть на светлой, всё отдаляющейся водяной глади чью-то тень и, мысленно перебирая всевозможные маты-молитвы-прошения, поднять руку. За ладонь тут же крепко ухватились и потянули вверх. — Из Сунагакуре? — задумчиво протянули над ухом, пока я откашливалась и пыталась вернуть зрению ясность. — М-м… Вы в порядке?