1907

Бледная холодная рука крепко сжимала ножницы, в то время как вторая держала несколько спутанных между собой прядей волос. Генри сидела на высоком стуле, под которым была расстелена старая ткань, и наблюдала за стрелкой настенных часов, медленно приближающейся к одиннадцати часам. Она старалась лишний раз не шевелиться, сложив маленькие ручки около живота и послушно опустив голову. Между прядей попадались целые клочья волос, слипшихся в своеобразные комки, напоминающие перекати-поле, поэтому расчёсывать их было очень больно. Временами наворачивались слёзы, но Генри сдерживала всхлипы изо всех сил, стойко терпя необходимую процедуру. У неё не было права отказаться, но от этого не становилось обидно. Волосы не были чем-то особо ценным или значимым, поэтому и до их судьбы дела практически никакого не было. Акутагава выглядел на удивление сдержанным. Выдирание колтунов оказалось весьма забавным занятием, успокаивающим нервы. Сначала он жутко злился, ведь никому больше до какой-то малолетки и её проблемных волос дела не было. Акутагава остался один на один с ними, поэтому пришлось перешагнуть через гордость и взять в руки ножницы. Хладнокровие и собранность портило только висящее напротив зеркало, при одном взгляде в которое Рюноске недовольно морщился, ведь ему сразу начинало казаться, будто делает он что-то из ряда вон выходящее. Генри напоминала большую куклу. В детстве у Гин была одна-единственная: старая, потрёпанная, треснувшая в нескольких местах, но с такими же длиннющими серыми волосами. Наверное, когда-то они были гладкими и мягкими, но со временем стали представлять из себя лишь один большой неопрятный комок. Девочка постоянно таскала игрушку с собой, поэтому Акутагава хорошо помнил, как она выглядит. У куклы не могло быть собственной воли. Её не было и у Генри. Желания бороться, противостоять препятствиям и неудачам — всё это отсутствовало. Ей даже не пришлось промывать мозги, уговаривать или заставлять. Рюноске крайне долго возился с расчёсыванием, но в конце-концов понял, что дело это неблагодарное. Едва он приводил в порядок одну часть и приступал к другой, первая снова запутывалась. И это был самый настоящий круговорот волос, который постепенно, капля за каплей, выводил из себя. Генри наблюдала, как падают на пол пряди волос, напряжённо теребя край платья. Она видела в зеркале, с каким увлечением Акутагава подходит к своему занятию, и страх, присутствующий всегда и неизменно при общении с эспером, притупился. Чёрное пальто лежало в стороне, поэтому из-под него с меньшей вероятностью мог появиться Расёмон, вызывающий дикий ужас и желание ежесекундно провалиться под землю, лишь бы не встречаться лицом к лицу с огромным кровожадным существом. За окном шумел ветер. Тёмные силуэты деревьев, растущих напротив, пугающе шевелились. Слышались отдалённые раскаты грома, но стёкла были ещё совсем сухими. Приближалась гроза. Генри была уверена, что теперь, когда она в тёплом и светлом помещении, бояться нечего. Однако посторонние шорохи и звуки постоянно вызывали неконтролируемую дрожь во всем теле. С очередным раскатом грома, она неожиданно даже для себя дёрнулась, подскочив на месте, и тут же замерла, услышав гневный вздох Акутагавы. — Я же говорил тебе сидеть и не двигаться! — зло шикнул он, поднимая с пола упавшие ножницы. — Ты даже на такое не способна? — Извини, — сжалась Генри, но вдруг увидела в отражении, что работа почти окончена. Теперь ничего не мешало поворачивать и наклонять голову, не висело по бокам, не путалось возле ног. Обстриженные пряди кучей лежали около стула, и теперь она действительно поняла, что их было чересчур много. — Не нужны твои извинения, — ещё пуще ощетинился Акутагава и отвернулся. Эспер никогда прежде не пробовал себя в роли недопарикмахера, да и не собирался. Генри казалось, что её причёска идеальна. Оставшиеся волосы ровными прядями свисали до плеч, идеально расчёсанные и выглядящие опрятно. Но на самом деле она мало чего понимала в таких вещах, как и сам Акутагава. Поэтому они оба остались довольны, хотя последний никогда в жизни не признал бы этого факта. Бросив фразу на подобии «уберешь за собой сама», Акутагава собрался и хотел уходить, но внезапно остановился. — Спасибо, — Генри едва заметно улыбнулась. Акутагава удивился. Он никогда не видел на её лице ничего кроме испуга или нервозности. Рюноске был явно не тем человеком, который вызывает положительные эмоции, пусть даже самые слабые. Он смотрел на Генри, и ему стало казаться, что она на самом деле старше, чем выглядела раньше. Может, и его эдак на год или два. А ведь Рюноске считал её совсем мелкой. Уже в следующий миг в смятении отмёл эту мысль. Нет. Не могла она быть старше. — Я делал это только потому, что мне не удобно было работать, — уточнил Акутагава на всякий случай. И эти слова были правдой. Он всё ещё чувствовал себя уязвлённым. Что подумают члены мафии, если вдруг узнают, какие сомнительные занятия скрашивают его досуг? Его за глаза и без этого часто называли мальчишкой. С радостью доказал бы обратное, но Дазай-сан лишь сильнее разочаровывался, тем самым сводя желание на нет. Ненависть к Генри слегка поутихла. Дазай перестал приводить её на тренировки, видимо они занимались где-то отдельно, поэтому встречи с Акутагавой ограничивались поручениями и заданиями от наставника. Но Рюноске не мог не замечать многочисленные ссадины, царапины, а иногда и настоящие раны на теле Генри. И был уверен, что под одеждой их ещё больше. Именно поэтому она носит такие длинные платья, мешающие ходьбе. Перебинтовывала поврежденные места девчонка крайне неумело: даже Рюноске справлялся лучше. Акутагава упрямо игнорировал измученное и изувеченное состояние Генри, считая, что это её личная проблема, и всё же прекрасно понимал чувства «товарища по несчастью». Так же, как и Рюноске, ей было больно. И точно так же она пыталась это скрыть, отворачиваясь и прячась по тёмным углам, дабы никто не заметил её в полуживом виде. Сначала Акутагава думал, что Дазай будет относиться к Генри по-иному: более снисходительно и внимательно, ведь она девушка. Но оказался неправ. Очень часто Генри доставалось ещё больше, чем самому Рюноске. И Дазай объяснял это довольно просто: ей нужна хорошая физическая подготовка и боевые навыки, иначе — смерть. У Генри не было способности, подобной Расёмону, которая могла убивать и противостоять ударам. Ей всё приходилось делать самой, но получалось неважно. Рюноске хорошо понимал Генри. Но вместо сожаления и сочувствия лишь прибавлял ей увечий. Скорее даже из плохой привычки не сдерживать свою способность, чем из обыкновенной неприязни. — Можно я в следующий раз помогу тебе? — нарушив порядок мыслей Акутагавы, спросила Генри. Ему даже показалось, что уверенно. Не так, как раньше. «Перестаёт бояться?» — проскользнула неприятная мысль. Эспер прекрасно понимал, о чём речь. Возможно, стоило дать ей один шанс, тем более Дазай-сан не раз настаивал на этом. — Можно, — ответил Акутагава, и Генри слегка оживилась, но он поспешно добавил: — Поможешь мне своим отсутствием.