1907

— Эй, ты! Тебе волосы топором отсекли, что ли? — раздался громких смех за спиной. Но Генри не повернулась и молча продолжила путь по коридору. Ведь ей нелепая стрижка казалась идеальной. Иначе быть не могло — Рюноске потратил так много времени на это. Время шло, а Генри в глазах окружающих мафиози постепенно превращалась сначала в тень, а потом и вовсе в составную часть Акутагавы. Непривычное иностранное «имя» день за днём стиралось, превращаясь в пустые звуки, и совсем скоро нелепое сочетание букв помнил лишь Рюноске, который никогда его не озвучивал, и Дазай. Разговаривать ни с кем не хотелось из-за страха унижения и внезапной агрессии. Акутагава не умел вести себя раскрепощенно и упрямо продолжал делать вид, будто всё нормально. Не одиноко, не хочется понимания и поддержки. На каждое слово он реагировал удивительно остро, воспринимая внимание к себе как что-то сверхъестественное или фальшивое. Мафия казалась сущим адом. И хотя Генри больше не ходила в обносках и не ела испорченную дешевую пишу, никакого удовольствия от жизни не ощущалось. Одиночество преследовало неизменно: никто не стремился рассказать, как прошел день, поделиться смешной или грустной историей, приободрить. Генри помнила: простые люди в городе иногда давали ей немного денег, не требуя ничего в замен, видя, как она полуживая лежит в переулке, замёрзшая и голодная. А теперь сознание билось в тревожных мыслях, ведь среди жертв Портовой Мафии наверняка оказывались такие же. Раньше она и сама прибегала к убийствам, но неумелым и нацеленным исключительно на выживание. Попав в это страшное место, Генри вдруг поняла, как нечестно она поступала, как мерзко и глупо было совершать такое только лишь ради собственной никому не нужной жизни. Эгоизм упрямо твердил: всё правильно, нечего стыдиться. Задания и поручения, которые давал Дазай, казались бесчеловечными. Он не преследовал цели сохранить свою жизнь: она и так была вне досягаемости. Мафии нужны были деньги в неизмеримых количествах, сферы влияния и прочие вещи, совершенно непонятные для неустоявшейся психики Генри. Она постоянно размышляла над тем, что могло удерживать Акутагаву среди всего этого. Убивал он в удовольствие или только для самоутверждения — никто не знал. А Дазай не говорил. Задумавшись, Генри не заметила, как именно встретила на одной из улиц пожилую женщину, которая, проходя мимо, вдруг остановилась и дёрнула её за край рукава. — Ты выглядишь плохо, тебе нужна помощь? Где твои родители? — Генри задрожала, услышав эти вопросы, не зная, отвечать на них или пройти мимо, сохранив молчание. Женщина внимательно смотрела на неё, будто сканируя своим добрым взглядом, наполненным состраданием, но девчонка отчётливо помнила приказ Дазая: не разговаривать с гражданскими, а тем более — не принимать никакой помощи и подачек. Генри стояла, словно вкопанная, руки тряслись от волнения, и она безуспешно пыталась контролировать своё тело. Подол голубого платья слегка колыхался на ветру. Голова опустела, мысли куда-то пропали. Всего за несколько недель обычный доброжелательный голос стал вызывать полнейший ступор. Совсем недавно что-то похожее говорил Дазай. Протягивал руку, обещал помочь. А потом? Избиения, унижения и новые побои ежедневно. Разве еда и одежда могли подарить счастье? Разве, получив деньги, ей перестало быть плохо? Но Генри почувствовала, как рука сама тянется навстречу пожилой женщине, рот постепенно приоткрывается и судорожно шевелятся губы в попытке сказать хоть что-то. А сказать хотелось много. Вот только слова совсем не находились. На секунду даже показалось, будто разучилась говорить. Разум, поглощенный страхом, мешал соображать адекватно, но тело так соскучилось по ласковым прикосновениям, что действовало само по себе. Весь мир вокруг стал казаться диким и непривычным, когда опытные мафиози умело сковали невидимую цепь вокруг шеи очередной временной шавки. А она не решалась сорваться. Добрая улыбка зачаровывала, придавала сил. Нужно было бежать, сделать выбор и вылезти из болота, пока оно не поглотило в свою пучину с головой, лишая шанса на спасение и даже криков о помощи. Вдруг Генри резко дёрнулась, почувствовав, как кто-то сильно ударил её по рукам. Боль пронеслась по всему телу и не спешила утихать. Разум протрезвел, словно от ведра ледяной воды. — Никогда не понимаешь с первого раза, — голос Акутагавы, наполненный нескончаемой злостью, прогремел где-то рядом над головой, и ноги подкосились, когда Генри заметила нависшую над собой тень эспера. Рюноске схватил девчонку за руку и оттащил к себе, не встречая сопротивления. Она не удержалась и упала, уткнувшись головой в темное пальто пальто. — Вставай, — Акутагава тут же оттянул её за волосы назад, не позволив даже прийти в себя и отдышаться. В эту же секунду откуда-то брызнула кровь. Генри боялась повернуть голову назад. Болели лишь руки, а значит кровь была не её. Сомнений быть не могло — у Расёмона есть сознание, иначе бы гадкая улыбка не озарила его страшную звериную морду. Ядовитые глаза злорадно смотрели на окровавленную голову, лежащую на асфальте недалеко от тела. Всего за долю секунды мистическая тварь решила судьбу ни в чем не повинного человека. На лице навсегда застыла последняя эмоция, жертва даже не успела понять, что произошло, и испытать ужас. Генри застыла, боясь шевельнуться. Акутагава вел себя непринуждённо: со спокойным лицом наблюдал, как его безжалостный зверь без надобности кромсает труп, уродуя до неузнаваемости. Хотелось спросить, зачем. Но вряд ли Рюноске сам смог бы ответить. Даже редкий кашель не вынудил его остановить ненужное представление. Он всегда появлялся неожиданно, когда больше всего хотелось побыть в одиночестве. Генри не звала его и не искала случайных встреч, поэтому не понимала, почему Акутагава так часто оказывается рядом, демонстрируя при этом свою неблагосклонность. Ведь его не просили. — Хватит делать глупости, — заметив, что Генри застыла с гримасой страха и отвращения, эспер схватил её за запястье, сильно сжав его тонкими пальцами и потащил за собой, постепенно ускоряя шаг. Он не хотел думать о том, почему в свой выходной решил отыскать без того надоевшую девчонку, вместо долгожданного отдыха от её глупости и никчёмности. — Зачем ты убил? — тихо спросила Генри, не слишком надеясь на содержательный ответ. Голос не слушался её и предательски дрожал от волнения. Убийства оставались убийствами, но отрубленная голова с открытыми безжизненными глазами на морщинистом смуглом лице отпечаталась в памяти и не желала давать покоя. Рюноске внезапно остановился и схватил Генри за плечи. — Что ты несёшь? — несдержанно прорычал он, наклонившись к её лицу. — Ты стояла и дрожала, как загнанное в угол животное, и это выглядело жалко! Она непонимающе захлопала глазами. Акутагава глубоко вздохнул. — Прекращай бредить, я просто увёл тебя от ненужных людей. Генри стояла неподвижно. Голова гудела: казалось, что мозг сжимается от напряжения и появляются белые круги перед самым носом, заставляющие ноги безвольно подкашиваться. Кровь капала откуда-то на землю, и последнее, что запомнилось, — руки Акутагавы, пытающиеся не уронить ослабленное тело в бордовую лужу.