1907

Несчастный, лицом от усталости бел, Зевнул и зажмурил глаза. Последнее, что он расслышать успел: «Мне нечего больше сказать.» О. Генри

В голове что-то неистово шумело, будто тысячи голосов перемешались и слились в непонятное бормотание на незнакомом языке. Темнота вокруг не воспринималась как пустота, скорее всё это напоминало испорченное радио, сбившееся с нужной волны. Но почему-то было ещё нестерпимо больно, сознание гудело и выло от раздирающего чувства. Генри открыла глаза. Потолок пугал своей белизной. Без единого изъяна — совсем как пустота. Тело жутко ломило, и Генри едва нашла в себе силы повернуть шею и уложить голову на правый бок. Перед собой она увидела невысокий деревянный стул и сидящего на нём, прислонившись к стене, Акутагаву. На нём не было привычного тёмного пальто — видимо, заставили заменить на халат. Эспер не спал и всё это время пристально наблюдал за проснувшейся Генри. Она выглядела ещё более нелепо, чем обычно, после долгого сна. Зрачки, не привыкшие к свету, метались из стороны в сторону, не задерживая взгляд. Большая часть тела была перебинтована, не тронутыми остались лишь лицо и руки ниже предплечий. Ещё Акутагава заметил, что её волосы снова неприлично быстро выросли в длину и уже, вероятно, достали бы до поясницы. Спутанные и скатавшиеся, они лежали на верхней части подушки и концами свисали к полу сквозь решетчатую спинку кровати. Генри явно не могла понять, что произошло. Почему так болит тело, почему рядом капельница и непривычно спокойный Акутагава. Он встретился с её вопросительным взглядом, но не спешил отвечать. А она лишь хлопала глазами. И Рюноске сдался. — Твои раны, полученные во время тренировок с Дазаем-саном, неожиданно открылись. Их оказалось так много, что пришлось отправить тебя на временный покой. Эспер поправил на себе смявшийся от неудобной позы халат и вздохнул. Он до сих пор так и не смог понять, почему даже в этой ситуации оказался крайним. Наставник в один миг переложил с себя ответственность за содеянное и даже не подумал попытаться как-то загладить свою вину. Раны действительно были чудовищными, Акутагава видел их собственными глазами, и ему становилось не по себе. Но в глубине души он догадывался о том, что на самом деле происходит. Дазай просто потерял интерес, и ребенок, оказавшийся практически бесполезным и бездарным, оказался ему больше не нужен. Сообщить об этом Генри — было бы отвратительно, безжалостно и грубо даже для такого прямолинейного человека, как Акутагава. Однако молчать он тоже не собирался. — Все отказались от тебя, — сказал эспер безразличным тоном и после этого отвернулся, чтобы не видеть реакции на свои слова. На душе стало ещё противнее и тоскливее. Генри ни на что не рассчитывала, видя, как относятся к ней окружающие, но надежда на минимальную кратковременную заботу или хотя бы обычное внимание рухнула только сейчас. Никого не интересовало её состояние. Лишь Акутагава был рядом. Потому что у него другого выхода не было. — Что мне делать? — тихо спросила Генри — Не знаю, — честно признался Рюноске. — Но мне придется возиться с тобой, пока не встанешь на ноги. — Не приходи больше, — закрыв глаза, Генри сильнее прижалась щекой к подушке, пытаясь сдержать внезапно нахлынувшее желание плакать. Она не знала, отчего именно ей так обидно. Потому что оказалась бесполезной? Или потому что Рюноске приходится возиться с ней против своей воли? Единственный человек, который, несмотря на внешнюю холодность и неприступность, не поднимает на неё руку и разговаривает почти на равных, делает все это не по своему желанию. Слёзы просились наружу, но Генри не хотела плакать при Рюноске. — Как будто у меня есть выбор. — Не хочу тебя видеть! — в ней говорила детская обида. Видеть Акутагаву, будь он хоть трижды зол и раздражен, казалось в тысячи раз лучше, чем лежать в абсолютном одиночестве. Светлые стены давили, сжимали голову, и хотелось просто закрыть глаза, чтобы спрятаться от них. Если бы не паршивая слабость, Генри бы закричала, сбросив одеяло, которое не согревало ни черта, и тёрла глаза, пока не ослепнут. Глупая способность. Ни на что негодная. Даже если бы Генри лишила себя зрения, она бы не исчезла. Рюноске старался не смотреть в сторону кровати. Проклятое, никак иначе, создание своим ничтожным болезненным видом так и выжигало в сердце старые воспоминания, которые и без того мучили эспера в кошмарах. Как ни взгляни — живое воплощение прошлого. Его собственного прошлого. — Я не знаю, зачем живу, — вдруг призналась Генри, нарушив давящий покой. Слова вырвались сами собою, словно никого в этот момент рядом не было. Рюноске молчал, наблюдая за тем, как птица вьёт гнездо между ветвей дерева, растущего перед окном. — Раньше я мечтала, чтобы у меня было много денег, вкусная еда и красивая одежда. Я хотела всё это, но, получив, не стала счастливее. Мир за окном по-прежнему серый. — Как глупо, — хмыкнул Акутагава. — Деньги никогда не принесут счастья, пока ты будешь членом Портовой Мафии. Дорогие вещи и жизнь с полной готовностью умереть в любую секунду — ты действительно считала, что тут есть повод радоваться? Генри смутилась, натянув повыше одеяло. Рюноске впервые так непринуждённо и открыто заговорил с ней. Они были слишком похожи, именно поэтому Акутагава так часто ловил себя на одной простой мысли: ему страшно. Страшно наблюдать за собой со стороны. Вот она — маленькая слабая Генри, всё сложится иначе, если он позаботиться о её судьбе. Не будет второго брошенного и обозлённого мальчика. Или нет? Вдруг он лишь испортит очередную жизнь? Слишком велика ответственность. Птица за окном вдруг зашевелилась, и тоненькая веточка едва задело оконное стекло, привлекая к себе внимание. — Когда-нибудь я увижу и свою смерть. Акутагава лишь вздыхает, и отводит взгляд. Слова лишние. Пусть видит, что хочет. Ведь это её право. В том числе и на смерть. — Твои волосы снова стали безобразными. — Ты поможешь мне? Конечно, нет. Он не поможет — сделает это для себя.