1907

— Я нашла себе цель, — неожиданно сказала Генри весьма обыденным тоном, и всё же даже Акутагава уловил в нём нотки радости. Он медленно повернул голову в её сторону и обречённо вздохнул, будто давая знак, что готов слушать. Ему было совсем немного интересно, что Генри придумала, спустя долгие дни однообразного лежания в постели напротив широкого окна. В этот день она выглядела бодрее обычного, но вставать по-прежнему не хотела, упрямо твердя, что ещё не достаточно окрепла. Акутагава прекрасно видел, что раны, если ещё полностью не зажили, то затянулись достаточно, чтобы не доставлять дискомфорта при простых движениях и ходьбе. Но не спорил и даже не пытался возразить, что было так на него не похоже. Язык не поворачивался. Эти чувства были хорошо знакомы. Пусть не сейчас, но в не таком далёком прошлом. Рюноске давно подозревал, что Генри обо всём догадалась или просто чувствует на подсознательном уровне. Дазаю она больше нужна не была. Какой смысл выздоравливать? Некуда идти. Нечего делать. Даже с простейшей работой справиться было не под силу. Генри просто смотрела в белый потолок большую часть времени. И ничего не менялось. Изредка в её мыслях мелькали миражи надежды и планов, но и они быстро выветривались из головы, стоило лишь задуматься всерьёз. — Я хочу вернуться домой. Акутагава напрягся. Ему была неприятна эта тема. И всё же он никогда не слышал, что у Генри есть или был когда-то дом. Дазай не рассказывал о ней ничего. Сама Генри вообще молчала практически круглосуточно. Рюноске чувствовал себя крайне общительным человеком, когда находился с ней, даже если за день произносил не больше десяти слов. И вот Генри смотрит своими большими глазами и чего-то ждёт. Акутагава понимал, чего именно. Но озвучивать не собирался. И тогда девочка заговорила сама. — Что мне сделать сначала? — спросила она. — Встать с кровати, — съехидничал Акутагава, но через мгновение снова нахмурился, чтобы Генри случайно не подумала, что ему есть дело до неё. — Не могу, — она поморщилась, будто съела что-то очень кислое, а потом вынула из-под одеяла руки и протянула к Рюноске. Повисла напряжённая тишина. Взгляды встретились. Генри упрямо ждала. Акутагава упрямо делал вид, что не понял. Часы на столике с лекарствами невозмутимо тикали. — Ладно, я тогда ещё посплю, — наконец сказала девочка, опустила руки на одеяло по бокам от туловища и закрыла глаза. Акутагава мгновенно почувствовал, как от таких простых действий закипает внутри злость. Ведь всё то время, пока Генри была «на покое», ему доставалось вдвойне. И на тренировках в том числе. Ещё и бумажная работа мальчика на побегушках свалилась на плечи, что казалось более всего унизительно. — Вставай, — Рюноске сорвался с места и, подлетев к кровати, схватил Генри за края белой больничной футболки. — Ты меня специально злишь? — Нет, — испуганно промямлила она, но, несмотря на это, вцепилась в запястья Акутагавы своими тонкими ледяными пальцами. — Хватит! Ты выглядишь жалко! — закричал эспер, вздрогнув от переполняющей ярости, и Генри почувствовала, как по телу пронеслись мурашки. Впервые ей стало обидно. Слышать такое от Акутагавы было обидно. У неё никогда не было друга. Она никогда не играла с мальчиками. Общаться с Рюноске, пусть даже по воле случая, было так волнительно и ново. Поэтому эмоции обострились до предела и девочка не выдержала. — Я всегда выгляжу жалко! Когда делаю что-то и когда просто лежу в постели! — Генри дернулась и сбросила с себя руки Акутагавы, закутавшись в одеяло так быстро, что он не успел ничего сделать. — Хотя бы ты мог бы мне этого не говорить! По тихим всхлипам Рюноске понял, что она заревела. Лежала и плакала. Не этого хотел Акутагава. Он не испытывал чувства вины. И всё же было неловко. Эспер не знал, что делать. Успокаивать не умел, да и не думал. Просто стоять было бесполезно, потому что Генри не собиралась больше ничего говорить. Оставалось лишь тихо уйти. Позорно сбежать. А ведь Акутагава знал, что довёл её до края своими словами. На запястьях скорее всего появятся синяки: рука у Генри, как выяснилось, тяжёлая. Она никогда раньше не кричала. Тем более на него. На столике возле стакана с водой эспер заметил листок бумаги, на котором, видимо, были указаны необходимые для лечения препараты и их дозировка. Подойдя ближе, Акутагава увидел, что ни одна пачка таблеток, лежащих на столе, даже не вскрыта. Не удивительно, что и вода стояла рядом совершенно не тронутая. Ничего не говоря, Рюноске забрал бумажку и покинул комнату. Ничего удивительного не случилось. Всё-таки Генри была ещё всего лишь упрямым ребёнком. Таким же, как и сам Рюноске. Только он даже мысли об этом не допускал. По пути Акутагава аккуратно развернул сложенный пополам листок. На нём в несколько строк были выведены названия лекарств на латинском языке, а в самом низу фиолетовой ручкой криво нацарапано:

Жил да был чёрный кот за углом. И кота ненавидел весь дом.

Рюноске тяжело вздохнул.

***

В баре на удивление тихо. Место Анго пустовало, а Дазай выглядел слегка рассеянным, угрюмо рассматривая полупустой прозрачный стакан. Эспер явно размышлял о чём-то своём, не слишком для него приятном, но важном. Ода молчал. Задавать вопросы в неудобное время ему не хотелось. Во-первых, это было бесполезно. Если Дазай не хочет говорить о чём-либо, то он просто соврёт или ловко ускользнёт от ответа. Но Дазай вдруг сам нарушил молчание. — Знаешь, Одасаку. У Генри полезная способность. Я подумал, что если обучить её физическим навыкам, то в совокупности это даст довольно сильного эспера. Но ничего не вышло. Этот ребёнок просто не создан для мафии. Если честно, я удивлён, как она вообще дожила до своих лет на улице. — Сначала подобрал, а теперь хочешь выкинуть обратно, как ненужную вещь? — мужчина, казалось, был вовсе не удивлён. — Как-то низко даже для человека твоего склада ума. Ода никогда не видел подопечную Дазая, лишь изредка слышал упоминания о ней от самого мафиози. Да и то говорить об этом он не очень-то любил. Как и об Акутагаве. Но Сакуноскэ слишком хорошо знал самого Дазая. Сплошной повод для беспокойства. Из него получился бы, вероятно, худший воспитатель и учитель. По крайней мере сейчас. — Я пробовал использовать Генри как стимул для Акутагавы, — всё это начинало напоминать исповедь, если бы Дазай не сохранял на лице свою любимую дежурную и давно ничего не значащую полуулыбку. — Думал, что он привязался к ней и захочет научиться использовать Расёмон для защиты, если я буду постоянно подвергать Генри опасности у него на глазах. Но Акутагава оказался настолько упрям, что делал вид, будто ему плевать, а потом уходил и вымещал свою злобу на всех, кто попадётся под руку. Я думаю, Генри тоже надоело всё это. Ода не знал, на самом ли деле Генри всё это надоело. Но будь он на её месте — давно бы послал такую жизнь к чёртовой матери. А ведь она ребёнок. — Если дать денег и отпустить — всё равно пропадёт, — тем временем продолжал Дазай. — Не хочешь забрать себе? — на этой фразе хитрая улыбка озарила лицо. — Будешь её новым папочкой. И тогда Ода понял, к чему был весь цирк. Стоило догадаться раньше. Видимо, всё оказалось настолько безнадёжно, что Дазай решил грамотно перекинуть ответственность за чужую жизнь.А Сакуноскэ ничего не оставалось. На то и было рассчитано. Ода не обижался, нет. Но всё-таки… — Я заберу её, если ты больше никогда к ней не приблизишься.