1907

Акутагава застыл в дверном проёме, когда в один ужасный день заглянул в комнату, где лежала Генри, и обнаружил, что она совершенно пуста. Кровать аккуратно заправлена, окно наполовину закрыто плотными занавесками, а вещи отсутствуют. Нахлынули двоякие чувства. С одной стороны, всё это прекратилось наконец. Но куда делась Генри? На душе отчего-то сделалось противно и тоскливо. Эспер не мог признаться себе, что привык каждый день приходить сюда, пусть даже не принося никакой пользы. Ему было не под силу вытащить Генри из той дыры, в которую её так стремительно затягивало, но он старался хотя бы просто проверять, как идут дела. Ведь она была единственным его сверстником здесь, и никто, кроме неё, не видел мир под тем же углом, что и сам Рюноске. По крайней мере, он хотел надеяться. На самом деле он не приходил уже три дня после того случая. И только теперь собрал всю решительность во едино и принял единственно верное решение. Если извиниться не позволяла глупая гордость, то хотя бы просто что-нибудь сказать ничего не мешало. Ведь Генри не смогла бы долго обижаться. Ей больше не с кем было общаться. На самый крайний случай у него был припасён Расёмон. Но планы рухнули в один миг. Генри отсутствовала. И Акутагава не знал, что произошло. Решила ли она начать действовать и менять свою жизнь, или случилось что-то похуже. А Дазай молчал, словно специально. Он знал, что гордый горе-ученик ни за что не спросит напрямую про случившееся. В голову лезли противоречивые мысли. Казалось, даже комната изменилась. В ней будто заметно похолодало, хотя температура на улице стояла сравнительно высокая. Акутагава не верил, что перемены случились к лучшему. Генри не могла так быстро обрести решимость. Акутагава закрыл за собой дверь и, прислонившись к стене, медленно опустился на пол, наблюдая за птицами, сидящими на выступе возле окна. Странное чувство. Даже когда Генри молчала, даже когда молчал он сам, Рюноске не чувствовал такой опустошённости и откровенной скуки. Стало одиноко. Хуже, чем раньше, когда он и был всегда один. И эспер подумал, что лучше бы всё так и продолжалось дальше тогда. Да, совершенно странное чувство. Акутагава никогда не рассказывал о себе, а теперь вдруг резко захотелось. Он не рассчитывал, что Генри было бы интересно, но она никогда об этом не сообщала, поэтому хватило бы лишь одного её присутствия. Вдруг на полу возле самой ножки кровати эспер заметил листок бумаги. Он, не долго думая, поднялся с места и зачем-то поспешил подобрать его. Внимательно рассмотрев, Акутагава вновь увидел столь знакомый почерк и пару предложений, нацарапанных всё той же фиолетовой пастой.

Говорят, не повезёт, Если чёрный кот дорогу перейдёт. А пока наоборот Только чёрному коту и не везёт.

Они были просто двумя неудачниками, бросившими попытки изменить свою жизнь. Обычная гордость мешала Акутагаве признать это. Генри признала, но боялась действовать. Она ждала, долго ждала союзника в лице Рюноске, но помощь не пришла. Эспер испытывал лишь обиду, простую, ещё детскую, обиду. На кого именно — не знал. То ли на себя из-за глупого поведения, то ли на Генри из-за её нетерпеливости. Но терпение вряд ли принесло бы плоды. Акутагава понимал, что никогда не решился бы предложить ей вместе выбраться из ямы отчаяния и ненависти ко всем миру, которую они сами же и рыли, и с каждым днём пребывания в Мафии она становилась только глубже. А теперь Акутагава остался один. В нём не было достаточно благородства, чтобы смириться и пожелать Генри лучшей жизни. Он просто злился на то, что его оставили наедине с самим собой и чёртовой ямой, и Рюноске не знал, что из этого хуже. Настала пора бросить лопату и попытаться выбраться, но эспер не мог решиться сделать это. Потому что в глубине души знал: он никто. Мафия не принимает его всерьёз и держит лишь из-за Расёмона. Если бы не способность, так бы и валялся где-то среди мусора, голодный и грязный, а может, давно умер. Верно. Он жив лишь благодаря Расёмону. И только. Никому не сдались его желания и мечты, потому что сам он ничего не может сделать, чтобы они стали реальностью. Жалкий и никчёмный.

***

— Коуске, Катсуми, Юу, Шинджи и Сакура, — тихо повторила Генри за детьми, которые оказались младше неё. Она представляла себе их совсем не так. Вернее, не представляла вообще. Среди мафиози девочка никогда не видела людей, подобных Оде Сакуноске. Никто из них никогда бы не стал помогать детям. Потому что умели только убивать и хотели научить её тому же. — Что, запомнить не можешь? — довольно спросил мальчик в жёлтой кепке, улыбаясь. Генри растерянно пожала плечами, не зная, что ответить. Она рассматривала новые лица, стараясь делать это как можно менее заметно. — Нэ, сестрёнка, давай поиграем? — эспер заметила, как кудрявый невысокий мальчик с большими жёлтыми глазами дёргает её за свисающий рукав футболки. Кажется, его звали Шинджи. — Что ты любишь? Генри занервничала ещё сильнее. Откуда ей было знать, как играть и во что? Вряд ли эти дети всю свою жизнь развлекали себя киданием камней в мусорный бак или поимкой голубей. Было стыдно. Вдруг ей снова предложат то, чего она не умеет? — Ну, это… я люблю сочинять маленькие стишки, — запинаясь, тихо ответила Генри. — О, — протянул Шинджи, — как здорово! Покажи! Ода молча наблюдал за детьми из-за чуть приоткрытой двери, не выдавая своего присутствия. Обычно его довольно быстро замечали, но сейчас Генри явно интересовала из гораздо больше. Сакуноске видел, как тяжело приходилось ей подбирать слова, и хотел понять: она сама по себе такая или Дазай постарался? Когда Ода узнал о способности Генри, он испытал неприятное чувство дежа вю. Какая ирония, однако! Человек, который видит, как можно убить другого человека. Без должных навыков и характера «Последний Лист» был абсолютно бесполезен, потому что воздействовал только на обладателя, не предоставляя ему возможности и времени подробно описать увиденное хотя бы своему более способному напарнику. Совсем как его способность. Лишь на несколько секунд взглянуть в будущее. Время, за которое мало что можно успеть, в том числе и рассказать кому-то в подробностях или просто придумать план. Нужно быть просто крайне находчивым и смелым, чтобы пользоваться таким даром. Генри была обычной на первый взгляд. Да и на второй, с огромной вероятностью, тоже. В ней не чувствовался азарт или смекалка. Даже простой смелости часто не хватало. Когда Дазай привёл её к Сакуноске, первое, что она сделала — испугалась смерти. И, кажется, до сих пор не верила в свою новую жизнь, где не нужно каждый день боятся и дрожать.