1907

Холодное, потемневшее после дождя небо нависло над линией горизонта. Волны беспокойно шумели, ударяясь о каменистый берег и широкие бетонные ступени. Был вечер, вдали на оживлённых городских улицах уже зажглись огни, включилась подсветка на колесе обозрения. Генри сидела в полном одиночестве. Раньше она приходила лишь утром и днём, но не теперь. Её больше не пугала темнота безлюдной набережной, она словно сливалась с ней, становясь почти незаметной чужому глазу. Как ночное животное она бесшумно бродила между кучами мусора и ненужного хлама, размышляя о чём-то своём и задумчиво всматриваясь в мутную воду. Каждый раз она останавливалась возле старой лестницы, затопленной наполовину и садилась на шершавые ступени, облокачиваясь на ржавые покосившиеся перила. Пусто внутри. Генри чувствовала почти физически, как беспощадное пламя сжирает дорогие воспоминания. Если счастье — это так больно, то лучше не испытывать его никогда. Изнемогая от голода, живя в страхе и нищете, она ничего не могла потерять. А сейчас она через силу сдерживала слёзы, держась за ноющее сердце, которое отвыкло от холода и боли. — Привет, — услышав тихие шаги за спиной, не оборачиваясь, сказала Генри. Она быстро вытерла слёзы рукавом платья и выровняла дыхание. Акутагава никогда не здоровался в ответ, но ей это было не нужно. Он остался один. Единственный человек, который дорог и привносит ясность в мрачный хаос витающих в голове мыслей. Надолго ли? — Господин Дазай просил передать тебе кое-что, — Рюноске приблизился и тихо опустился рядом. — Ода Сакуноске погиб. Он заметил, как Генри вздрогнула на последней фразе, но её лицо не изменилось. Была ли то отличная выдержка или слёзы просто закончились, Рюноске не знал. Раньше ему не было дела до плохих новостей; они обычно несли в себе отчёт о провальной миссии или поручении. Теперь всё не так. Генри повернулась к нему, и Акутагава увидел её улыбку, такую печальную и обречённую, что становилось не по себе. Он только открыл рот, как его перебили. — Господин Дазай трус, — сказала Генри, и Акутагава удивился решимости в её голосе. Он ждал, что она расплачется, и не собирался упрекать за это, потому что знал, насколько Ода был важен для неё. После взрыва и гибели детей, с которыми она жила бок о бок, Генри думала, что хуже уже просто не может быть. Она не могла смотреть в глаза Сакуноске, они казались невыносимо пустыми, совсем не такими, как раньше. Эспер хорошо знала этот взгляд. Разбит и сломлен. Генри не успела попрощаться с ним, он впервые не сказал ничего, просто ушёл, оставив после себя лишь воспоминания, от которых хотелось волком выть, держась за отдающее глухой болью сердце. Всё случилось слишком быстро, как будто лишь только приснилось. А может, не было никакого Оды и никакой семьи? Больное воображение сыграло злую шутку? Когда Акутагава нашёл Генри сидящую на берегу возле бетонных ступеней и сломанной ограды, ему подумалось, что она уже всё знает или просто чувствует интуитивно. Рюноске не придумывал особенной речи, тактичных слов и выражений — ничего из этого не могло помочь справиться с отчаянием и таким знакомым чувством одиночества. Акутагава не стал спорить. Дазай избегал всеми возможными способами встречи с Генри. Это заметили все. — Видишь ли, я пообещал Одасаку не приближаться к девочке, поэтому прошу тебя рассказать ей обо всём, что случилось, — его кривая улыбка больше не могла никого обмануть, а руки непроизвольно прятались в глубокие карманы, чтобы скрыть мелкую дрожь, отнюдь не от холода. Ведь Осаму понимал, что просто бежит от ответственности. Не перед Одой, перед самим собой. И все же он развернулся и направился в сторону выхода, не обмолвившись больше ни словом. Рюноске был рад, что именно он первым сообщит Генри о смерти человека, спасшего её из бездны, где каждый день во мраке она пыталась выживать, но не жить. А теперь Акутагава смотрел на Генри. Он больше не видел ту потерянную, неопрятную девочку, боявшуюся каждого шороха и бездумно выполняющую любое поручение. Вдруг Генри достала что-то из белой тряпичной сумки, висевшей у неё на плече и, протерев руками немного, показала Акутагаве. Глаза эспера невольно расширились в удивлении. Это была коллекционная монета из чистого золота, лежавшая в кабинете Босса. Она была подарена ему каким-то важным и влиятельным человеком и находилась под постоянным наблюдением. — Идиотка! Зачем ты стащила её? — гневно закричал Рюноске, вскочив с места. Его переполняла злоба. Конечно, сама вещица не представляла никакого интереса для него, но последствия были очевидны. Стоит только Боссу узнать о пропаже, не поздоровится всем. Акутагава не хотел даже думать, что случится с Генри, если всё раскроется. — Он не заметит, — пожала плечами эспер, невинными глазами глядя на друга. — Заметит! — рявкнул Рюноске, и из рукава его чёрного пальто показался Расёмон, который, впрочем, больше ужаса не вызывал и был скорее показателем эмоционального состояния своего обладателя. — Как думаешь, сколько она стоит? — Генри будто не слышала и не видела ничего вокруг, продолжая думать о своём, когда над её головой угрожающе нависла тёмная тень. — Твоей жизни явно не хватит, чтобы расплатиться. Встретившись взглядом с красными демоническими глазами, Генри вздрогнула, наконец осмыслив ситуацию, в которой оказалась. Она мгновенно выставила руки вперёд, будто это могло защитить её от Расёмона, и сжалась. — Хорошо, я верну её завтра, — замявшись, неясно пробормотала Генри, стыдливо пряча глаза, но Акутагава заметил в них странный блеск, которого раньше не было. — Не делай глупостей, — почувствовав себя наставником, сказал Рюноске. Заметив, что Акутагава немного успокоился и его неприятная способность больше не угрожает её здоровью, девушка тяжело вздохнула, решив, что пришло время рассказать о чувствах, не дающих покоя уже довольно давно. Лучшего момента быть не могло, а времени оставалось мало. Она убрала монету обратно в сумку, стараясь не обращать внимание на пристальный взгляд Рюноске, который, как ей казалось, намеревался забрать и вернуть ценную вещицу сам. — Прошу, выслушай меня и не перебивай, — вдруг сказала Генри. Акутагава вновь присел на ступени, не сказав при этом ничего. Она сочла это за знак согласия. — До сих пор я пыталась подражать тебе, прислушиваться к твоим советам, считая своим единственным лучшим другом. Но всё было не так. Ты никогда не был мне другом — я любила тебя. Это чувство зародилось уже давно, но оставалось не замеченным, потому что было новым и незнакомым. Его так легко перепутать с дружеской привязанностью, но это она. Я люблю тебя, я точно уверена в этом, но не знаю, как правильно показывать свою любовь. Мне стало бы легче от твоих объятий, но на самом деле я боюсь их, боюсь твоих прикосновений, твоего голоса и даже простого взгляда, но мне совсем не страшно быть отвергнутой. Даже сейчас мне не страшно, потому что это уже не важно. Говорить оказалось трудно лишь вначале, а потом невидимую преграду прорвало и все скопившиеся мысли вырвались наружу. Не было стыда и смущения, только желание освободиться, не держать эмоции в себе. Генри боялась упустить что-то важное в потоке слов, все больше выбивающихся из-под контроля, словно говорило само сердце. Но была одна вещь, которую эспер не хотела произносить вслух, а должна была, иначе всё, что было до неё, — зря. Ради этого она затеяла разговор, зная, что Акутагаве он не понравится. — Ты спас меня, вытащил из пропасти, сам того не ведая, и я буду помнить это всегда. Но есть то, чего не изменить. Зеркала всегда внушали мне страх, отбивали желание видеть своё отражение. Поэтому я ненавидела расчесывать волосы и умываться; всё равно, что другие думали. Знаешь, почему? — она вздрогнула. — Сегодня увидела. Когда упадёт последний лист, я умру. Генри вздохнула, словно камень, давно лежавший на её плечах, рухнул вниз, дышать стало легче и свободнее. Ветер трепал её чистые светлые волосы, которые она не собрала в хвост, и оттого напоминала себя из прошлого, когда Рюноске впервые увидел её. Но лишь немного. Теперь её глаза смотрели на него осмысленно, в них больше не было пелены растерянности и апатии. Умыта, одета в новое голубое платье, но до сих пор не счастлива. И не будет, какой бы ответ он не дал, потому что уже всё решила. Их встреча не могла изменить ничего, но, что было на уме Генри, Акутагава не знал. Она любила его. Но это не важно. Акутагава и сам не был мастером расшифровки собственных чувств, для него не имело значения, как они называются. Потому что главное то, что они существовали. Генри терпеливо ждала. Молчание затянулось, лишь шум волн и отдалённой городской суеты нарушал идеальную тишину. Они часто молчали, сидя рядом друг с другом, потому что слова не всегда могли сблизить, но теперь иначе. С каждой секундой Акутагава чувствовал, как время неумолимо и безвозвратно ускользает, а когда упадёт последняя песчинка, пути обратно не будет. Но Акутагава молчал. Наблюдал, как сожаление и разочарование накапливалось в глазах Генри, пока она, не в силах больше терпеть, не поднялась на ноги и не сделала шаг назад. Рюноске молчал, а она ловила каждый его вздох, оттягивая неизбежное. Рюноске молчал, а она беспокойно сжимала подол своего платья, отдаляясь всё больше. Он не помешал ей уйти. И Генри ушла, оставив после себя лишь странное ощущение одиночества, которое больше не было спасением от жестокой судьбы. Она так и не смогла найти в себе силы сказать главное.