Рассвет

- Повелитель, - тихо проговорил стражник, - к Вам Яхья Эфенди. - Проси, - хрипловато откликнулся Сулейман, после чего нервно кашлянул, пытаясь прочистить пересохшее от волнения горло. Сердце бешено колотилось о ребра, норовя выпрыгнуть наружу. Странная тревога не покидала султана с самого утра – ему упорно казалось, что Всевышний с помощью того непонятного пугающего сна пытается дать ему какой-то знак, который он пока не в силах растолковать. Возможно, мудрый и проницательный Яхья сможет помочь своему молочному брату. Пока, увы, это единственный человек, на которого Сулейман сможет положиться в данном вопросе – Ибрагим, несмотря на свою преданность, не мог разглядеть тайные знаки во снах, а к предателю Эбусууду султан не собирался обращаться. - Мой Повелитель, - Яхья Эфенди, войдя в султанские покои, склонился в почтительном поклоне. – Вы желали меня видеть… - Заходи, брат мой, присаживайся, - Сулейман, слегка улыбнувшись, указал рукой на мягкие подушки. Появление Яхьи несколько приободрило его – в присутствии он всегда ощущал себе гораздо спокойнее. – Я хотел бы обсудить с тобой один очень беспокоящий меня вопрос. Дождавшись, когда Яхья сядет, он продолжил: - Много лет назад, едва успев взойти на трон, я встретил свою будущую супругу и мать своих детей – Хюррем Султан. Я был очарован ею настолько, что забыл обо всем на свете. Нежные чувства к моей главной наложнице Махидевран Султан практически сразу растворились в небытие, я забыл о ней, и воспринимал просто как мать своего старшего сына Мустафы. Многие упрекали меня в том, что я поступаю неправильно, так выделяя свою женщину – покойная Валиде Султан, Хатидже… Я изредка принимал у себя других наложниц, но не испытывал к ним никакой любви – мое сердце, моя душа безраздельно принадлежали Хюррем. Забыв обо всех правилах и традициях, я сделал ее своей законной женой, даровал ей власть над своим гаремом. Но спустя годы в моей жизни появилась Фирузе хатун. Эта прекрасная девушка очаровала меня своим пением, своими танцами, своими талантами, она позволила мне ощутить себя снова молодым. С ней мне легко и спокойно – в отличие от Хюррем, у которой очень сложный характер. Я полюбил Фирузе и принял решение сделать ее своей второй законной женой, но и от Хюррем отказываться я не собирался. Однако моя первая жена решительно воспротивилась подобному повороту событий. Она всегда была ревнива и приходила в ярость, стоило ей узнать об очередной наложнице в моих покоях. Казалось бы, ей давно пора стать мудрее, смириться с порядками в гареме и радоваться тому, что имеет – ведь больше, чем ее, я никого не ценил и не возвышал. Но Хюррем обвинила меня в эгоизме и заявила, что больше не любит меня, демонстративно вернула мне все мои подарки, и даже спелась за моей спиной с Эбусуудом Эфенди, окончательно решив добиться развода со мной! - Аллах-Аллах, - покачал головой эфенди, задумчиво глядя на султана. – Но чем могу помочь Вам именно я, мой Повелитель? Вы нуждаетесь в моем совете? - Я впервые проявил настоящую жестокость к Хюррем, узнав обо всех ее выходках, я поднял на нее руку и решил выслать из дворца, запретив видеться с детьми. Но этой же ночью мне приснился странный сон, и я надеюсь, Яхья, что ты поможешь мне его растолковать. Эфенди медленно кивнул и подался вперед, готовясь к длинному рассказу. - Во сне я ощущал себя очень плохо, словно после отравления, и моей первой мыслью было то, что Хюррем решила мне отомстить, - начал султан. – Я хотел попросить Фирузе, спавшую рядом со мной, позвать лекаря, но ее не оказалось рядом. Как только я увидел, что Фирузе нет, я ощутил себя лучше, и встал с постели – но обнаружил, что в моих покоях царит разгром, все вещи разбросаны. Выйдя на балкон, я увидел мертвую птичку, которую я сразу узнал – это был один из попугайчиков, которого я дарил Хюррем (она выпустила обеих птичек уже очень давно, приревновав меня к очередной наложнице). Я сразу подумал, что птичку убила Хюррем, выместив на ней свою злость, после чего покинул свои покои. В коридорах дворца же стояла мертвая тишина, я даже слышал свое дыхание. У закрытых ворот же я обнаружил мертвую лошадь, которую дарил Хюррем в свое время, и которая погибла по вине покойной Валиде. Я был удивлен, но еще больше меня удивило появление Хюррем в легком белом платье, которая погладила меня по лицу, но исчезла, стоило мне протянуть к ней руку… Яхья, не перебивая, выслушал весь рассказ до конца. Темные с проседью брови сдвинулись на переносице, на лбу залегла морщина. Эфенди слегка потер пальцем кончик носа – привычка, которая проявлялась у него в моменты глубокой задумчивости. Устроившись поудобнее на подушках, он откашлялся и проговорил: - Необычный сон, мой Повелитель. То, что в самом начале сна Вы плохо себя чувствовали – это неспроста. Вы злитесь на Хюррем Султан, считаете ее неблагодарной предательницей, я правильно понимаю? Вам кажется, что она Вас действительно отравила – своей женской отравой, вонзила Вам нож в спину своей местью, решив с Вами развестись. И от этого всего Ваши мысли в беспорядке, вы ощущаете, что Ваш мир перевернулся – поэтому Ваши покои во сне разгромлены. - Именно. Я так и считал, и продолжаю считать, - признался Сулейман. – Но меня смутили мертвые животные. Что это может значить, Яхья Эфенди? Лошадь Хюррем давно уже мертва, птицы, полагаю, тоже. Почему они появились в моем сне? Яхья еле слышно выдохнул воздух и потер пальцами виски: - Вы никогда не задумывались, Повелитель, как много для нас порой значат наши любимые животные? Они порой даже ближе друзей. Вот Вы, Повелитель, когда седлаете своего любимого коня, ощущаете какое-то единение с ним, не так ли? Сулейман охотно кивнул. - В Вашем сне животные султанши – это символ ее души. Души, которая уже до этого умирала в страданиях, но возрождалась, из последних сил цепляясь за жизнь, ведь якорем, единственным якорем для нее оставалась Ваша любовь. Неспроста же Вы увидели именно тех животных, которых дарили ей в знак своей любви? Но теперь Хюррем Султан не ощущает себя нужной Вам, и ее душа мертва окончательно. Полагаю, Вы сами это ощущаете, возможно, султанша говорила Вам об этом. Сулейман невольно вздрогнул. В ушах набатом зазвучали слова Хюррем: «Слушая твои сладкие речи, твои заверения в любви и ласковые слова, я больше всего на свете хочу поверить тебе, Сулейман, хочу поверить в твою любовь. Хочу прижаться к твоей сильной груди, почувствовать себя защищенной, хочу ощутить тепло твоих рук. Но я больше не вижу любви ко мне с твоей стороны. Я больше в нее не верю!» - Поэтому в Вашем сне султанша, появившаяся перед Вами, ускользает от Вас, - продолжил Яхья. – Она больше не любит Вас. Вы это осознаете, как и то, что без Хюррем Султан Ваша жизнь пуста и несчастна – поэтому Вы видите во сне пустой, безмолвный дворец. Этот дворец Топкапы, в котором прошла вся Ваша жизнь, является во сне символом Вашей жизни. Вам сейчас очень плохо, Повелитель. Вы злы на султаншу, ненавидите ее, и в то же время понимаете, как Вам без нее одиноко. А она уже ничего не испытывает к Вам. Здесь один выход, мой Повелитель – прекратить эти мучительные отношения, которые губят и Вас, и Хюррем Султан. Дворец погубил ее душу. Вам лучше отпустить ее. Простите мою дерзость, но если Вам не жаль султаншу, пожалейте свою измученную душу. Сулейман не мог поверить своим ушам. За кого его принимают его подданные? Как может падишах отпустить женщину, которая принадлежит ему? Горячая волна гнева затопила его с головой. Неужели Хюррем успела связаться и с Яхьей? - Ты понимаешь, Яхья Эфенди, о чем ты говоришь, а главное – с кем? – свистящим шепотом проговорил падишах. – Где это видано, чтобы султан шел на поводу у своей жены и позволял ей развестись с ним из-за того, что она ревнует его к другой женщине? Ты хочешь, чтобы я разрушил многовековые традиции нашего государства? Ты хочешь, чтобы я подорвал свой авторитет среди правителей других стран? – Сулейман угрожающе приподнялся, прожигая своего молочного брата гневным взглядом. - Что Вы, что Вы, мой Повелитель, - поспешно затараторил Эфенди. – Послушайте меня, прошу Вас. Я лишь хочу, чтобы Вы прекратили свои страдания. Ваши отношения с Хюррем Султан подошли к концу. Ваша любовь к ней, переродившаяся в ненависть, отравляет Вашу душу и причиняет боль вам обоим. Эти страдания могут изменить Вас в худшую сторону, мой Повелитель. Вы сказали, что впервые в жизни проявили к Хюррем Султан настоящую жестокость. Если она останется здесь, при Вас, то каждый день одним своим присутствием будет напоминать Вам о своем поступке. Даже находясь в ссылке, она невольно будет напоминать Вам о себе. Ваша ненависть затмит глаза Ваши настолько, что Вы начнете срывать злость на Ваших с султаншей общих детях, на других членах семьи, на подданных. Вам начнут повсюду мерещиться предатели и лжецы. Злые чувства опасны, они калечат душу и рано или поздно доводят человека до катастрофы. Повелитель, если Вы однажды откроете врата жестокости, то уже не сможете их закрыть, и погубите себя. Вам действительно лучше будет развестись с Хюррем Султан и отпустить ее, вырвать из себя эту мучительную любовь. Вы мудрый человек, и сможете соблюсти баланс между делами сердца и делами государства, между двумя половинами своей личности – Сулейманом и султаном Сулейманом. - Достаточно, я понял тебя. Можешь идти, Яхья, - прервал его Сулейман, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Как только за Яхьёй закрылась дверь, падишах обхватил голову руками и тяжело вздохнул, превозмогая тупую, саднящую боль в груди. Как же поступить? Он осознавал, как никогда, насколько тяжело ему соединить в себе две половины своей личности. Сулейман искренне любил всех своих близких – жену, детей, сестер, друга, прощал их ошибки и зачастую шел у них на поводу, не желая причинять им боль. Султан Сулейман же в первую очередь ценил свой авторитет как правителя и требовал от всех безграничной преданности и покорности его решениям. Что же делать? «О Аллах, помоги мне, сохрани мой разум…»

***

Хюррем стояла на балконе своих покоев, задумчиво глядя покрасневшими от усталости глазами на чернильно-синюю гладь Босфорского залива. Холодный ночной ветер пробирал ее до костей, а побелевшие ладони, опиравшиеся на перила, казалось, намертво примерзли к ним. Горло Хюррем болезненно покалывало, словно в преддверие простуды, а желудок сводило судорогой от продолжительного голода – упрямая славянка наотрез отказывалась от еды, в очередной раз бросая вызов своему венценосному супругу. Но султанша совершенно не обращала внимания на свое самочувствие, и даже не собиралась возвращаться в покои, чтобы хоть как-то согреться. Сдвинув свои изящно очерченные рыжевато-каштановые брови, Хюррем мрачно размышляла о том, какое испытание готовит ей судьба. Ясно было одно - ее дерзкая авантюра зашла слишком далеко, и Сулейман в ближайшее время обрушит на нее весь свой гнев. Одинокая снежинка, кружась в замысловатом танце, опустилась на белоснежные мраморные перила рядом с левой рукой султанши. Побледневшие от холода губы Хюррем тронула легкая улыбка - кружащиеся в воздухе снежинки всегда напоминали ей о морозной рогатинской зиме, о безмятежном детстве, когда маленькая Александра, закутанная в теплый тулупчик, прибегала домой после прогулки и крепко обнимала улыбающуюся маму. «Где моя семья? Где мои дорогие родные?... Осталась я одна в этом грязном мире…» Оторвав замерзшие ладони от перил, Хюррем направилась к диванчику, стоявшему на балконе. Накинув на себя тёплый плед, она свернулась калачиком, закрыла глаза и тут же провалилась в глубокое беспамятство. Сулейман застыл в нерешительности прямо перед дверью в покои Хюррем – совсем как в тот раз, когда она закрыла дверь прямо перед его носом, заявив, что после получения свободы не сможет делить с ним ложе. Поначалу он был абсолютно уверен, что несколько дней, проведенные ею взаперти, вдали от детей, существенно сломили её бунтарский дух. Однако доклады, которые Афифе ежедневно предоставляла ему, говорили об обратном: опальная султанша все это время упорно отказывалась от воды и пищи. Лекари, которых он посылал, чтобы проверить здоровье Хасеки, возвращались ни с чем – она попросту их прогоняла, осыпая всеми известными ругательствами. Собрав в кулак все своё самообладание, султан зашел в покои, которые когда-то принадлежали его покойной матери, и тут же помрачнел - увиденное ему крайне не понравилось. Большие величественные окна были наглухо завешаны мрачными шторами. На столике, возле догорающего камина, портился вчерашний ужин, к которому Хюррем так и не прикоснулась. Повсюду царил полнейший беспорядок. Широкая кровать с балдахином и вовсе пустовала - султанши в ней не было. Страшная догадка неожиданно посетила голову Властелина мира. Хюррем не из тех женщин, которые безропотно смирятся со ссылкой в Старый дворец. Она предпочтет смерть позорному изгнанию. Сулейман невольно вздрогнул, вспомнив, как молодая Хюррем, протягивая ему кинжал, просила его убить ее, чтобы прекратить мучение. Этого не может быть! Падишах застыл на месте, ловя губами воздух, словно выброшенная на берег рыба. Осторожно переступив через небрежно брошенное на полу роскошное фиолетовое платье, мужчина направился на террасу в надежде обнаружить там свою жену. Горячая волна облегчения затопила Сулеймана с головой. Хюррем, закутавшись в плед, мирно спала на маленьком неудобном диванчике. Наклонившись, султан осторожно протянул руку к ее серовато-бледной впалой щеке, но так и не решился дотронуться до нее. «Возврату к прошлому больше не будет!» - твердо произнес его внутренний голос. «И уже ничего нельзя будет исправить! Ничего. Надо быть непреклонным, даже если придется вырвать сердце из груди!» Неловко повернувшись, падишах задел книжный столик, от чего тот с грохотом упал. Хюррем, вдрогнув, резко подскочила на месте, звонко охнула и широко распахнула глаза. За пятнадцать лет, проведенные в стенах султанского сераля, у нее уже выработалась привычка спать очень чутко и незамедлительно реагировать на малейшие шорохи. По-другому выжить в гареме было попросту невозможно. Когда взволнованный взгляд славянки наткнулся на застывшего неподалеку падишаха, женщина немного успокоилась. Она догадывалась, что этот визит мужа не сулит для нее ничего хорошего, но, по крайней мере, это не очередной убийца, посланный врагами, чтобы лишить ее жизни. Привстав на локтях, Хюррем села на диван и вопросительно уставилась на султана, который упорно молчал. Сулейман решил занять выжидательную позицию, предусмотрительно оставляя последнее слово за собой. Несколько минут бывшие влюбленные провели в гнетущем молчании, тщательно обдумывая свои следующие слова. Первой, как и предполагал падишах, эту игру в молчанку не выдержала Хюррем. - Зачем ты сюда пришел, Сулейман? – звенящим голосом поинтересовалась она. - Решил поиздеваться надо мной напоследок, не так ли? Быть может, наступил тот самый момент, когда я должна отправляться в Старый Дворец? – славянка гордо вскинула голову, ее тускло-бледные щеки залил лихорадочный румянец. Султан мысленно усмехнулся – этого и следовало ожидать от его строптивой жены. Сколько бы лет ни прошло, а ее характер так и не изменился. - Следи за своими словами, женщина! – отчеканил он, сверля ее высокомерным взглядом. - Как ты смеешь разговаривать с великим падишахом в подобном тоне? Эта стандартная фраза, которую он любил повторять на протяжении всей своей жизни, еще больше раззадорила измученную женщину. Ни страха, ни ненависти к мужу она больше не испытывала – ее душа давным-давно превратилась в выжженную пустыню. Равно как не чувствовала и былого уважения. Склонив голову на бок, Хюррем испытующе посмотрела на падишаха, и, скривив губы, насмешливо поинтересовалась: -А что ты можешь мне еще сделать? Что? Сулейман, к искреннему удивлению жены, пропустил язвительное замечание мимо ушей и, спокойным, где-то даже философским тоном ответил: - Я не собираюсь обсуждать твои нелепые фантазии. Я пришел сюда для того, чтобы поговорить с тобой. После нашей последней ссоры я долго размышлял, и, к своему стыду, не смог найти решение, которое бы устроило нас обоих. - Что это значит? – Хюррем прокашлялась, вновь ощутив неприятное покалывание в горле. – Что ты хочешь этим сказать, Сулейман? Повелитель, не в силах унять дрожь в руках, убрал их за спину и сцепил в крепкий замок. Он уже несколько раз прокручивал у себя в голове слова, которые собирался сказать ей, но сейчас отчего-то испытывал непреодолимый страх. Перед глазами до сих пор стояла ужасающая картина из недавнего сна, а в ушах звенел вкрадчивый голос Яхъи, предвещающий еще большие беды. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем падишах заговорил. - Я помню, как увидел тебя впервые в этом дворце. Ты была одета в это нелепое рабочее платьице для наложниц. Когда я услышал свое имя из уст обыкновенной рабыни, я разозлился. Однако мой гнев рассеялся, подобно грозовой туче при виде солнца, едва я заглянул в твои зеленые колдовские глаза. Все эти годы ты была моим солнцем. Моим вдохновением. Моей любовью. Смыслом моего существования. Ты подарила мне пятерых прекрасных детей – я не мог о таком и мечтать. Вместе мы прошли через многое, преодолели столько тяжелых препятствий – и не сосчитать! И вот, справившись со всеми трудностями, наша великая любовь рассыпалась о стену из непонимания, высокомерия и лжи. Будь на твоем месте любая другая женщина, скорее всего я, казнил бы ее или, как и задумывал, выслал подальше от столицы. Я же решил проявить милосердие и сохранить тебе жизнь. Кроме того, ты не будешь сослана в Старый Дворец, как провинившаяся наложница. Вместо этого, я позволю тебе освободиться от всех обязательств передо мной и прожить жизнь по собственному усмотрению. Хюррем ошарашенно всматривалась в холодные глаза своего повелителя, еще не до конца осознавая собственную победу. Она понимала, что такое взвешенное решение далось султану очень непросто, и ощутила немой укол совести – славянка много нелицеприятного наговорила ему в последнее время. Наконец, бледное уставшее лицо озарила искренняя улыбка. Она снова получит настоящую свободу! Когда первое впечатление от сказанного рассеялось, к Хюррем пришло четкое осознание приближающейся опасности. Падишах никогда и ничего не делал просто так, а значит, расслабляться было слишком самонадеянно и преждевременно. Повисшая тишина резала слух и отравляла сознание, позволяя внутренним демонам вырваться наружу. Славянка, одолеваемая необъяснимым чувством тревоги, решила пролить свет на этот вопрос и расставить все по местам раз и навсегда. -Ты разрешишь мне видеться с детьми? – тихо, но спокойно спросила она. - Они ведь не виноваты в этой сложившейся ситуации! Сулейман продолжал смотреть на нее с каменным лицом, полным скрытой ненависти и холодного отчуждения. Он ожидал этого вопроса и, поэтому, ему не составило большого труда ответить в своей привычной, где-то даже повелительной, манере: - Насколько я помню, Хюррем, ты отчаянно хотела вырваться из этого дворца! Тебе же ничего не нужно от меня, помнишь? Дети, пусть ты и выносила их в своем чреве, безраздельно принадлежат мне! Я – их отец! В их жилах течет благородная кровь великой Династии Османов! Ты же отныне не будешь иметь к делам султанской семьи никакого отношения. Ну вот, я исполнил твое заветное желание! Чего же ты такая грустная, любовь моя? Теперь Хюррем поняла, почему султан так быстро принял весьма необычное решение по отношению к своей бывшей возлюбленной. Прикрывшись маской благородства и справедливости, Сулейман все же сумел нанести ей болезненный удар, направленный против самого дорогого – ее безумной любви к собственным детям. Опальная султанша просто не могла поверить, что мужчина, который когда-то нарушил ради нее многовековые устои, способен на такую невероятную жестокость. Почувствовав на губах соленый привкус, она осознала, что плачет. И, если раньше достаточно было лишь одной ее слезинки, чтобы обратить любое дело в свою пользу, то сейчас, даже выплакав целый океан горьких слез, ей не удастся переубедить разгневанного Повелителя. Но Хюррем не была самой собой, если не попыталась, хоть как-то смягчить свое наказание. - Неужели тебе совсем не жаль наших детей? – возмущенно спросила она. - Они же будут страдать из-за разлуки со мной! Как ты сможешь жить с этим? На этот раз беспристрастный образ падишаха бесследно растворился, уступая место разъяренному властолюбцу. Его глаза, как уже бывало не раз, налились кровью, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. -Об этом нужно было думать раньше, прежде чем плести грязные интриги у меня за спиной! – прорычал он. - Как я уже говорил: во всех своих несчастьях виновата лишь ты сама! Начинай собирать свои вещи. Завтра утром – в крайнем случае, завтра вечером ты навсегда покинешь свою золотую клетку и отправишься навстречу долгожданной свободе. Это мое последнее слово! Окинув напоследок бывшую супругу презрительным взглядом, султан развернулся и уверенной походкой хозяина дворца зашагал прочь.