для тебя во всём цвету

Она кажется Намджуну такой влюблённой. И сам он кажется себе совершенно влюблённым тоже, и от этого как-то так хочется жить, словно крылья за спиной, словно вовсю весна на улице, а вовсе не конец сентября. Намджун целует её на третьем свиданье, когда она держит третий в их жизни букет от безумного волшебника из безымянной лавки. Намджун целует её хорошо-хорошо, и она, самая прекрасная во вселенной, самая красивая, самая милая, льнёт к нему всем телом, и от этого жить хочется ещё сильнее. Наверное, Намджун должен синеволосому цветочнику полцарства и дочь в жёны. Наверное, Намджун должен бы не думать о синеволосом цветочнике, ну хотя бы во время первого своего поцелуя с самой шикарной женщиной во вселенной. Но Намджун думает, и за каждый букет приносит сладкий-сладкий кофе, который ворчливый продавец принимает без малейших церемоний, без вопросов и без благодарностей. Для хорошо воспитанного Намджуна это очень странно, но, почему-то, очень легко. Легко просто постоять рядом минут пять, пока обладатель синих-синих волос выкурит ментоловую сигарету, потом просто уронить «ну, пока», и спокойно уйти, пиная носками кед пожелтевшие сухие листья. Осень остаётся солнечной, но уже холодает. Намджун дарит своей нуне алый шарф, большой и тёплый, и она улыбается так солнечно. Картинка с её улыбкой становится одной из любимых фото на стене намджуновой памяти, он бережно хранит её, чтобы греться, когда совсем похолодает. Ему искренне кажется, что он влюблён. Ким Техён, супер спец в таких делах, тоже склоняется к этой версии, и Намджуну становится очень-очень хорошо. Воздух становится особенно прозрачным и звонким, как стекло, от него немного мёрзнет нос, и хочется надеть перчатки. Нуна вечно их забывает, и греет озябшие пальцы в широком кармане пальто Намджуна, и это, конечно, очень киношно, но так трогательно и хорошо. Намджуну очень хорошо. Отношения развиваются плавно, но уверенно, они крепнут с каждым днём, и Намджун впервые понимает, что значит быть любимым. От этого чувства немного сильнее колотится сердце, а ещё в горле то и дело встаёт ком, да и уснуть порой тяжело, но мало есть вещей в мире, на которые он бы это чувство променял. Любимым быть так здорово. А потом Намджун просыпается, двадцать восьмого октября, без малого в шесть утра, от того, что грудную клетку прошивает острой, пронзительной, стеклянной болью. Боль эта очень пугает, и Намджун прижимает ладонь под ключицами, словно это может помочь, может остановить то, что происходит внутри. До этого момента Намджун и не догадывался о том, что такое страх. Понимает это теперь. Под пальцами кожа горячеет так быстро, словно в груди, в самой глубине, разгорается пламень, живой и рвущийся наружу. Намджун скребёт пальцами, пытаясь глотнуть воздуха, но это получается едва. Под натянутой горячей кожей двигается, клокочет, и Намджун уже знает, что это, знает что это, но всё равно сдавленно стонет, потому что в книжках и кино это не выглядело так больно, как есть. Когда под взмокшей ладонью, ровно в центре грудной клетки, появляются первые лепестки, боль как-то резко стихает, и становится ничего. А через пару минут она исчезает вовсе, оставляя вместо себя только щекотку и лёгкий зуд. Намджун встаёт и, пошатываясь от пережитого нервного потрясения, идёт в ванную. В ярком свете, отражённом от белого кафеля, он смотрит на свою покрасневшую грудь, в середине которой, сразу под ключицами, распускается незнакомый зелёно-голубой цветок, больше всего похожий на Звёздное Семя, что таила в себе принцесса Серенити (Намджун от чего-то всегда любил этот мультсериал), прекрасная и волшебная. Если честно, Намджун ждал чего-то более красочного и романтичного. Впрочем, он ничего не понимает в цветах, а через полчаса этот кажется ему самым красивым на земле. Самым родным и самым изумительным. Как же не полюбить собственное цветущее сердце, когда смотришь на него со стороны? Намджун гладит свой цветок по краешкам сочных то ли листьев, то ли лепестков, и отчаянно пытается найти в интернете его название по неумелым описаниям. Конечно же, у него ничего не выходит. Конечно же, у него ничего не выходит, тогда он принимается искать советов, что же с ним делать. Пишут, что подхватить цветочную заразу может каждый и, раз уж влюбился, то цвети себе, пока любимый человек, ответивший взаимностью, твой цветок не срежет. Намджун улыбается, потому что проблем не будет: стоит только попросить, и нуна срежет, аккуратно и совсем не больно (он уверен в этом). Наверное, она будет невыразимо счастлива, ведь цветок, растущий изнутри – самое веское доказательство настоящих чувств. Ведь мужчины цветут намного реже женщин. Ведь ей так хочется быть любимой так же сильно, как любит она сама. Только вот Намджуну вдруг становится страшно жалко цветка. Да, он далеко не такой красивый, как у других, он грубоват и совсем не типичен, но это часть Намджуна, это его сердце настоящее, и отдавать его вдруг ужасно не хочется. Только вот под одеждой его видно слишком явно. Намджун мучается до самого вечера, читая множество статей, но в итоге понимает, что резать его придётся. Пишут, что если использовать острый нож, и действовать быстро, больно не будет. Намджун как-то опасается, потому что нет никаких гарантий того, что он не воткнёт нож себе в ребро, или, например, в ногу, с его-то ловкостью и удачливостью. Он и без таких опасных предметов, как нож, умудряется себя калечить. Приходится позвать Техёна. Тот долго рассматривает цветок, и, кажется, немного завидует, потому что это так романтично – цвести по своей девушке. - Ну, - говорит он, приподнимая толстые листья-лепестки, чтобы рассмотреть черенок, - после того, как она узнает, клянусь, она сделает абсолютно всё, что ты пожелаешь. - Постарайся не отрезать мне половину груди, пожалуйста. - Хуже, чем было бы, делай ты это сам, не будет. Всё-таки, это больно, но не так, чтобы очень, Намджун только коротко шипит, заклеивая срез пластырем. Он держит свой цветок в руках, и долго-долго рассматривает его. Всё же странно, что его сердце – вот такое. - Мне нужно срочно узнать, что это такое. Намджун немного думает, а потом понимает, что у него есть только один способ. Поэтому он одевается, неловко заворачивает цветок в салфетку, да так и несёт его, положив его в одну ладонь, и накрыв второй. Он так торопится, что забывает о кофе. Синеволосый, конечно же, в лавке, и Намджун, если честно, не совсем уверен, бывает ли такое, что демиург покидает свою крохотную вселенную в три квадратных метра. Иногда кажется, что он может погибнуть, если окажется слишком далеко от своих цветов. - Мне нужна твоя помощь, - немного запыхавшись, говорит Намджун, уже почти привычно ныряя во влажный, сладкий, густой воздух крохотной лавки. – Очень нужная твоя помощь. Думаю, никто, кроме тебя… - Обиделась? Намджун хлопает глазами, не сразу понимая, о чём толкует этот странный парень, а потом даже отмахивается, мол, вообще не в этом дело. - Просто скажи мне, что это за цветок? Он осторожно разворачивает салфетку, и кладёт своё сокровище на прилавок, а сам закусывает губу, и смотрит умоляюще. Цветочник, всегда хмурый и молчаливый сверх меры, вдруг меняется, в один миг. Он смотрит так, словно видит величайшее чудо из чудес, словно ему несказанно повезло, и улыбка, что появляется на его лице – нежная-нежная. Намджун даже сглатывает. - Откуда он у тебя? - Просто скажи мне, что это, - стонет Намджун, совершенно не желая посвящать незнакомца в тонкости своей личной жизни. Когда цветочник протягивает руку, и осторожно касается краешка одного лепестка тонким пальцем, Намджун чувствует лёгкую щекотку в груди, и невольно улыбается. - Эхеверия, - говорит он, наконец, словно решается на милость, - Эхеверия жемчужина. Мои любимые цветы… знаешь, она цветёт красно-лиловыми колокольчиками. Скромными, но прекрасными. - В смысле… это не цветок? - Нет, конечно, - хозяин лавки разве что пальцем у виска не крутит, но улыбаться продолжает, - это листья. Господи, какая красота… зачем только срезал, она же погибнет. «Я мог погибнуть сам», - вдруг проносится у Намджуна в голове, но от приторного цветочного запаха, забившего ноздри, он немного дуреет, и не придаёт этой мысли особого значения. - А что… что она обозначает? Синеволосый поднимает на Намджуна взгляд, и смотрит так, словно сканирует, словно прочитывает его, как открытую книгу. И быстро опускает глаза, словно узнав всё, что нужно. Намджун чувствует себя ужасно голым. - Обычно, - тихо тянет хозяин лавки, и снова гладит сочные листья (Намджун буквально задыхается), а голос его делается шершавым, как галька на берегу моря, - про эхеверию не говорят ничего хорошего. Мол, кладбищенский камень, знаешь… и что дома держать их – к беде. Такая чушь! Говорят такое, а сами своим женщинам тюльпаны да нарциссы дарят, словно не ими могилы близких украшают. На самом деле, если серьёзно покопаться в книгах, ты узнаешь, что эхеверия – символ верности, надёжности и мудрости… Посмотри, какая она красивая… скромная, совсем не броская, как розы, или лилии, не кричащая о своей красоте, как пион, или орхидея… не рекламная и не привлекательная на первый взгляд… но такая трогательная. Синеволосый говорит с такой невыразимой нежностью, с такой страстью, с неподдельной, огромной любовью, такой, что достанься она живому человеку – тот захлебнулся бы, наверное. Наверное, было бы очень здорово захлебнуться в такой любви. Намджун слушает, но не про растение, а про своё сердце, и всё пытается сглотнуть. Внутри быстро-быстро стучит набатом, грохочет о рёбра, словно целиком хочет наружу, и Намджун опять прижимает ладонь к груди. Кажется, этот цветок значит для странного лавочника очень, очень много. Так много, что Намджуну иррационально стыдно, что появился он у него, а не у самого синеволосого. И как-то становится совершенно не понятно, забрать его, или оставить. Намджун оставляет цветок на прилавке, не прощаясь уходит за кофе, а когда возвращается, просто протягивает традиционный гостинец, и смотрит на очень, очень, очень странного парня. - Если бы ты любил её так, - шепелявит тот, потягивая кофе и медленно затягиваясь, - она была бы самая счастливая женщина на земле. Синеволосый кажется Намджуну зверски одиноким.