для тебя во всём цвету

Цветок появляется почти через сутки, ближе к ночи. Во второй раз боль намного слабее, Намджун только немного кривится. А потом трогает зелёно-голубые, чуть заострённые на кончиках, тёплые листья, и улыбается. - Эхеверия, - говорит он, и это кажется каким-то таинством, словно они только теперь, впервые по-настоящему знакомятся. – Эхеверия. Намджун ищет в интернете информацию о своём цветке, потом делает заказ в магазине садоводства. Это выглядит смешно, а ощущается слегка безумно, когда Намджун берёт свой второй цветок, срезанный вчера перед самым сном, и, постоянно сверяясь с инструкцией с форума для дам в возрасте, желающих украсить свой сад, высаживает его в плоскую широкую плошку. Он волнуется ужасно, и очень просит цветок прижиться, не погибать, оставаться таким живым и сочным, как сейчас. Цветок принимается. Намджун ловит себя на том, что говорит с ним, с ними – каждый вечер в его стремительно разрастающемся странном саду прибавляется по одной каменной розе (это название нравится ему очень, очень сильно). Наверное, это полное безумие, и Намджун не знает, поступают ли так другие люди. Что люди вообще делают со своими срезанными цветами? Не выбрасывают же! Техён ненавязчиво интересуется, когда Намджун намеревается поведать своей девушке о своих, в высшей мере, нежных чувствах. Намджун намеревается, вот честно, буквально каждый день обещает себе, что вот сегодня. Что пригласит её к себе, что покажет ей свои сокровища… И никак не решается. Тем более – не решается даже на мысль о том, чтобы она срезала цветок своими нежными тёплыми руками. От чего-то кажется, что без своего невзрачного цветка он станет так же одинок, как тот, с синими волосами, странный парень-демиург. Техён крутит пальцем у виска. Намджун же, откровенно пытаясь хоть как-то спастись от огромного нового себя, того себя. Что появился с первым цветком, что не поддаётся никакому описанию, и пониманию тоже не поддаётся, вдруг ловит себя на том, что стоит и протягивает стакан карамельного латте своему знакомцу-незнакомцу. - В этот раз за что? – шелестит тот, и не берёт угощение, даже сигареты изо рта не вынимает. - Просто так, - говорит Намджун, и ужасно смущается. - Не пойдёт, - синеволосый качает головой, и отступает на полшага. – Просто так не нужно. Это немного царапает где-то внутри, но Намджун напоминает себе о том, что они не друзья, они даже не знакомы, а значит, принимать угощение цветочник не обязан. Понимать-то понимает, а обидно всё равно. И самому такую сладость пить вовсе не хочется. - Тогда, - говорит Намджун, - за то, что ты снова потратишь на меня немного своего времени. Кажется, Намджун имеет в виду что-то вроде «мне просто необходимо побыть рядом с тобой, мне кажется, я схожу с ума, а ты единственный, кто относится к моим цветам с таким трепетом, так что мне просто нужно твоё общество», но он не совсем уверен в этом. В последнее время Намджун не так, чтобы очень хорошо понимал самого себя. - Не потрачу, - фырчит синеволосый, тушит окурок о край большой жестянки от консервированных вишен, медленно выдыхает дым, и скрывается в лавке. Намджун чувствует себя снова голым, и очень брошенным. Он стоит так немного, а потом медленно разворачивается, и идёт домой, оставив купленный кофе у входа в лавку. А на следующий день он снова приходит в лавку, полный решимости, собранный и напружиненный. Опять проснувшись с утра пораньше, он самым тщательным образом подбирал одежду для этого дня. И сейчас он стоит в чёрной обтягивающей водолазке, чёрных узких джинсах и в горчичного цвета пальто, пахнущий терпко с кислинкой, и смотрит на продавца цветов почти спокойно. - Я хочу сказать ей, что люблю, - коротко говорит Намджун, и синеволосый кивает, так и не удостоив своего самого частого посетителя взгляда. Он выходит из-за прилавка, вытирает руки о светло-зелёный фартук, и опять принимается рассматривать свои цветы. Теперь всё, что у него есть, теснится в крохотном помещении, потому что за дверью со звонким колокольчиком уже слишком холодно. Пройти между в беспорядке расставленных ваз может, пожалуй, только тот, кто создавал этот цветочный хаос, и Намджун терпеливо топчется на крохотном пятачке свободного пространства. - Пионы, - шелестит волшебник с синими волосами, - три розовых пиона, белый антирринум… хмм… пожалуй, астранция, да. Букет, как всегда, превосходит все ожидания. Намджун смотрит на него, и не понимает, откуда в самой глубине его живого, кровеносного сердца появляется крохотная, тоненькая, едва заметная, но уже удушливая тоска. Словно что-то не сбывается в его жизни и, быть может, не сбудется уже никогда. - Вот, - говорит синеволосый, тихо-тихо, так, словно сам тоже теряет что-то. Словно уже потерял, а потом показывает на изумительного оттенка синий стакан, вроде тех, в которые наливают виски, только вместо напитка в нём красуется живая, сочная-сочная, словно подросшая эхеверия. Та самая, что была первой. Та самая, что из намджуновой груди. - О… о, она прижилась. – Почему-то это удивляет, и Намджун даже трогает прохладный листочек. - Заберёшь? - Нет, - решительно говорит Намджун, и улыбается маленькому мрачному демиургу вдруг широко-широко, очень тепло, - нет, пусть останется у тебя. Намджун спешит к своей девушке, окрылённый и страшно взволнованный. Он дарит ей цветы, которые, как и прежде, нравятся ей почти до слёз. Она говорит какие-то милые глупости о том, что Намджун знает её, как никто, и что он лучший, говорит о счастье и дрожащем сердце. Намджун от этого, конечно, млеет. А потом он берёт её за руку, и ведёт в свой дом, в свою маленькую квартиру, и, от чего-то, прикладывает палец к губам, словно шум может напугать странные его грудные цветы. Девушка смотрит на них, и всё улыбается, только не понимает ничего. - Это моё, - говорит Намджун, и чувствует себя извращенцем, потому что до сих пор не знает, насколько нормально выращивать в земле свои нутряные цветы. – Это моё, нуна, из груди. Он показывает шрам в середине грудины, показывает ту эхеверию, что он посадил первой, рассказывает, как это было, только умалчивает, что самый первый цветок отдал странному мальчишке, безымянному и, наверное, сумасшедшему. Это он решает оставить только себе. А потом он целует любимую девушку, долго и сладко, гладит по волосам, и она льнёт, снова так льнёт, что, наверное, скоро их отношения перейдут на более глубокий уровень. - Когда он появится снова, - говорит Намджун и смотрит на часы, - уже совсем скоро, ты срежешь его? Говорят, что когда твой цветок срезает тот, кого ты любишь, если, конечно, ты этим человеком любим, он больше не вырастет. Признаюсь, их уже достаточно у меня. Он смеётся неловко, отшучивается и даже, кажется, краснеет, потому что всё это смущает так сильно. Он ещё не говорил ей так прямо о своих чувствах. Когда она гладит обнажённую грудь, а потом осторожно, затаив дыхание, проводит канцелярским ножом поперёк черенка, Намджун задыхается. Нет, это не больно. Не больно совсем, но как-то неуловимо страшно, а потом на зелёном срезе мелкими капельками выступает кровь (Намджун обнаружит это утром). Девушка просит цветок себе, а потом целует настолько многообещающе и жарко, что Намджун плавится. Но всё же берёт себя в руки, невероятным усилием воли заставляет себя остановиться, и просто обнимает её, кажется, обиженную, всю ночь. Просто ему кажется, что так правильно, что так нужно. Он спит спокойно, он счастлив очень спокойно и ровно, и, наверное, это и есть настоящее. Наверное, они поженятся через пару-тройку лет, наверное, у них будет хорошая крепкая семья. В одиннадцать тридцать семь следующего вечера Ким Намджуна скручивает такой болью в области груди, что он тихо скулит и сжимается в комок на своей кровати. Ни одна боль в мире не идёт в сравнение с той, что он испытывает теперь, и она, кажется, исходит отовсюду: из груди, из каждого цветка в комнате, из сердца, из прошлого и будущего, из самого воздуха. Новый цветок пробивается долго и туго, он больше прежних, и края его листьев остры, и боль не исчезает даже через час. Даже к утру. Намджун смотрит на свой цветок, и не может понять: с ним что-то не так, он бракованный, или… или что-то иное пошло не так. Если честно, это очень страшно. Очень страшно совершенно не понимать, что с тобой происходит. Когда боль хоть немного слабеет, и Намджун обретает способность говорить, он звонит Техёну, и сбивчиво рассказывает ему, что произошло, а потом молчаливо, тяжело дыша, ждёт совета. Ответа на безумный по своей сути вопрос: что со мной? Техён понимает всё на свете, если это касается чувств. - Но послушай, - говорит он своим густым, спокойным голосом, и Намджуну становится чуть проще дышать. – да, у тебя есть девушка, да, ты влюблён до цветов. Но с чего ты взял, что она и тот, в кого ты вляпался – один и тот же человек? Намджун закрывает глаза, и хочет одного – проснуться от этого кошмара.