Чувствую, как вижу

Сознание возвращалось медленно, до такой степени медленно, что Дику подумалось, будто сейчас он даже сможет, разлепив глаза, увидеть расплывчатую картину окружавших его вещей. Но нет, было темно, а голова раскалывалась. С трудом сдержав стон, Дикон поднял руку и, не сразу найдя собственную голову, нашарил огромную шишку, покрытую кровавой коркой. Стремительным вихрем пронеслись воспоминания: вот он прогоняет Наля, вот вытряхивает яд, вот готовиться проглотить…Удар, боль, беспамятство. Кто-то ударил его по голове! Но зачем? Ах, Наль же говорил, что место не слишком хорошее, конечно, это мог быть кто угодно. Его ограбили? Приняв сидячее положение, Ричард, все еще чувствуя головокружение и странное беспокойство, зашарил по карманам. Да, так и есть, кошеля нет. Захотелось презрительно сплюнуть, но Дик удержался – он никогда не умел как следует плевать. Значит, некто вырубил его, обокрал и оставил лежать дальше? Жаль, что он не может никак вспомнить проглотил он крупинки или нет. Если проглотил – хорошо, если же они выпали из ладони… Плохо, очень плохо. Его не станут искать по разным закоулкам, а если кто и случайно наткнется, то явно какой-нибудь бандит, а не человек Ворона. Умирать постепенно, от голода или от ножа какой-нибудь черни? Отвратительно. Все-таки застонав, но не от боли, а от отчаяния, юноша опять повалился на спину, закрывая глаза. Святой Алан! Дикона пробил холодный пот. Он наконец-то понял, что его тревожило! Он сидел на земле, когда собирался принять отраву, а сейчас лежал однозначно на каменном полу! Его…его не просто обокрали, а унесли с собой? А, может, какой-то горожанин нашел и забрал в дом, чтобы дворянин в цветах герцога Алвы не пострадал? Нет, тогда бы он лежал на кровати… Может, этот кто-то настолько беден, что в доме нет кровати? Бред… Бедняки не селятся в центре города, а если бы кто-то потащил бессознательного Повелителя Скал на виду у всех людей, кто-то наверняка бы вмешался. Значит, похищение. Чего же от него хотят? Ответа на этот вопрос он так и не сумел додумать из-за скрипнувшей двери. Некто, тяжело ступая, подошел, как рассудил Дик, почти вплотную к нему и со всех сил ударил носком сапога в живот. Ричард согнулся и закашлялся, пытаясь загнать боль на задворки сознания, а между тем удар повторился. Нет, град ударов. Неизвестный, пользуясь беспомощностью Ричарда, избивал его, не останавливаясь. Удар в живот, в солнечное сплетение, аккурат по ребрам, снова в живот… Во рту привкус железа. Юноша прикусил язык, чувствуя, как полость рта моментально наполняется кровью, смешанной со слюной. Сильно прикусил. — Эй, Тим, ты что творишь? Думаешь, если ты отпинаешь мальчишку – нам больше заплатят? – высокий и визгливый голос прозвучал удивительно неожиданно. Обладатель такого противного тембра Дику сразу не понравился, но, по крайней мере, удары прекратились. — Просто не было сил смотреть на его рожу. Откормленный, надменный, тьфу! – а вот у неизвестного мерзавца, посмевшего поднять…ногу на Повелителя Скал, голос низкий и мощный. — Это да… Но ты смотри, если он откинется – нам же хуже будет. — Вы как…я герцог…я… — Ричард, с трудом ворочая языком, пытался сказать хоть что-то, что-то, чтобы припугнуло похитителей, а получилось жалко… — Герцог? Тем лучше, слышал, Сэмми, герцог! — Хм, действительно лучше. Но мелкий же совсем, хоть семнадцать, интересно, есть? Ладно, дождемся Джонни, он через пару дней приедет, к тому времени о пропаже герцога вся Оллария вопить будет, вот тогда-то мы и узнаем, которое из семейств почтить своим посланием. — Ты прав, — Дик, конечно, не видел, но чувствовал, что Тим улыбается. – Так и будет. А пока что с ним делать? — Пусть здесь валяется. Завтра хлеба принесу, хотя, думаю, что за два дня с голоду не подохнет. Эй! – кто-то, наверняка Сэмми, поддел Дика носком сапога, переворачивая свернувшегося клубочком юношу на спину. – Привык, небось, жрать как боров и пить лучшие вина? Извиняйте, Ваша Светлость, у нас разносолов не дождетесь. И вообще, тебе только полезно будет поголодать. – Наглая ложь, такая наглая, что Дик почувствовал, как у него вспыхнули уши. Он никогда, никогда не страдал лишним весом! Какие разносолы? Это они про надорскую овсянку? Нет, конечно, с появлением в его жизни Рокэ кое-что изменилось, но… С воспоминанием о Алве, Ричард прикинул, что Ворон только обрадуется нежданному подарку судьбы. Руки марать не придется о герцога Окделла. Алчные мерзавцы не получат ничего. Хоть это радует. — Оставим его пока? – неуверенно поинтересовался Тим. — Оставим, что с ним еще делать… — Может, хоть свяжем? Для надежности. Он, конечно, вряд ли убежит отсюда куда, но…просто. — Ты его глаза видел? Он ж слепой, как крот! Сидел, жрал какие-то крошки… Успокойся, он мало того, что не знает, как мы выглядим, так еще и абсолютно беспомощен. — Ха, а и правда! Я-то думал, что за странность?.. — Пошли, Тим, — отчетливый звук хлопка по спине, — такое дело стоит отметить. Шаги, хлопнула дверь, повернулся ключ. Один в темноте. Жаль, что этот Сэмми ничего больше не сказал о «крошках». Ему знать наверняка! Как же прекрасно было бы, если он действительно успел проглотить! Сколько сейчас времени, интересно? В любом случае, яд скоро проявит себя. Обидно, что не получится расквитаться с ублюдками… А ведь еще Наль себя винить будет! Он же такой, может, и обиделся сильно, но переживать потом будет все равно. Тело болело, болело нещадно. Унизительная боль. Когда Алва катал его по земле на тренировках было не так обидно. Это были дуэли, они оба были вооружены. А тут…безродная тварь пинает герцога Окделла, который беспомощно валяется на полу в какой-то комнате с холодным каменным полом. Здесь нет камина, не жилое помещение, но мрази рассудили, что для него сойдет. И пусть. Интересно, чем занят сейчас Ворон? Это смотря какой сейчас час… Может быть, сидит в кабинете, пьет и играет, может, уехал во дворец, хотя там без оруженосца не стоит появляться. Сразу забьют тревогу. Значит точно дома или уехал по делам. Как некстати вспомнился тот поздний вечер, когда Дик сидел в кресле, чувствуя спину Ворона, слыша самый прекрасный голос… Как некстати! А ведь тогда он был готов ради монсеньора на все. К кошкам всех, когда рядом монсеньор! Каким же дураком надо было быть… Если яд не подействует, или он его все же не принял, можно попробовать спровоцировать мужланов. Не хочется такой смерти, но все же лучше. Если Ворон не пойдет с ними на контакт, а он не пойдет, то его скорее всего продадут на галеры, главное знать, куда вести пленника. Дик знал, что подпольная работорговля в Олларии процветает, несмотря на все попытки короля прекратить это безобразие. Нет, лучше смерть, какая угодно, чем рабство! Он, попади к работорговцам, мог бы бежать, если бы не слепота. Ужасное будущее рисовалось с такой яркостью, что Дикон с испугом подумал о том, что если заснет, то будет вынужден продолжить мучиться страшными картинами несколько часов. Не спать, не спать, не спать… Быть готовым…к чему? И как? Кормить его не будут, да и не хочется. Легкая тошнота мешала и постоянно напоминала, что Кончиты с отваром нет, нет и Алвы, у которого вино – лекарство от всех болезней, нет даже Хуана, который должен был помочь расправится с юношей… Есть только Тим и Сэмми, а через два дня приедет Джонни. *** Несмотря на отчаянные попытки не уснуть, Дик все-таки провалился в небытие. Болезненный сон, какой приходит часто во время болезни: странные картины, непонятный страх, желание проснуться, закричать… Вязкий, липкий, омерзительный сон. Ричарду казалось, будто он задыхается, будто воздуха нет, а может, он тонет? Болото, это самое настоящее болото! Ричарду хотелось забить руками по бурой жиже, но руки не слушались. Внезапно пришло осознание того, где он. Ренкваха. Это Ренкваха! Мелькнул плащ. Знакомый, потрепанный плащ. — Отец! Оте-е-ец! – срывая горло, закричал Ричард. Фигура в плаще обернулась, и Дикон увидел Ворона. Без усмешки, без упрямо сжатых губ, с невеселым лицом он выглядел каким-то неправильным. Неправильным, но очень родным. Отец или Алва? Дикон замотал головой, пытаясь еще раз поймать образ человека в плаще, забился, забарахтался и проснулся. Резко сел, порывисто, тяжело дыша, чувствуя, как пот градом течет по лицу. Ему редко снились такие отвратительные сны. А ведь он не хотел засыпать! Все, теперь уж точно… Сколько он спал? Почему яд не действует? Неужели он и правда не проглотил его? В таком случае ситуация становится действительно ужасной. Хотелось пить. Жутко хотелось пить. Не есть – от запаха еды Ричарда бы моментально стошнило, а пить. Не вино – воду. Хоть глоток воды. Но не просить же тех мерзавцев о питье? Нет, Повелитель Скал никогда не будет унижаться перед такими тварями. Они хуже, намного хуже «навозников». Это Дикон осознал с ужасающей ясностью. Попытка встать ничем хорошим не завершилась – ноги не слушались, и Дик позорно рухнул как подкошенный на твердый пол. Закусив губу от напряжения, Дикон осторожно пополз, желая лишь опереться на стену, чтобы сесть. Не лежать, нет, нет! Сидеть, просто сидеть. Без снов. Скрипнул ключ. Нашедший наконец-то опору Ричард напрягся, думая, не стоило ли ему притвориться спящим? Нет… в прошлый раз его «разбудили» не слишком вежливо. Что звякнуло в нескольких шагах от него. — Ешь, — хмуро бросил некто голосом Тима, — на сегодня это все. — Вы не знаете с кем связались, — просипел Дик. У него сел голос. Прекрасно! Только жалкого сипа ему не хватало. Разумеется, знай они с кем связались, убили бы Дикона не раздумывая. Герцоги Окделлы слишком бедны, чтобы заплатить, а Алва лично зарядит пистолеты похитителям. Мол, стреляйте, мне не жалко. Ответом ему послужило неразборчивое хмыканье. Затем снова шаги, лязг замка и тишина. Вода…вдруг он принес воду? Хотя, Тим сказал «ешь», а не «пей». Но…вдруг? Ричард еще никогда не был так осторожен. Он не хотел неуклюжими движениями ладонями по полу разлить драгоценную влагу. Рука наткнулась на что-то холодное и железное. Миска. Ладно, он не хочет есть, но что будет завтра? Вдруг завтра ему не принесут ничего? Аккуратно подняв миску и поднеся ее к носу, Дикон принюхался. Затем резко отбросил от себя посудину и согнулся пополам, полагая, что его сейчас вывернет. Но его желудок был пуст, а желчь не торопилась покидать свое уютное местечко. Ричард не представлял, что могло быть в миске и не хотел узнавать. Это было противно. Это было настолько омерзительно, что при одном воспоминании о тошнотворном запахе желудок сжимался. Но он искал воду. Снова зашарил ладонями. Когда он почувствовал странную влагу под пальцами, он замер, пытаясь осознать, что же все-таки нашел. А когда понял, чуть не взвыл от отчаяния. Осторожно, очень бережно поставил упавшую кружку и припал губами к лужице. Воды было так мало, что даже пересохшие губы не слишком увлажнились от такой подачки. Ненависть и отвращение к себе стали просто невыносимыми. Он отбросил миску с этими помоями, сбив кружку с водой, идиот! Кружка! Дикон схватил кружку и поднес к губам, переворачивая. Да, в кружке оставалось немного воды, но ее все равно не хватало, чтобы утолить жажду. Облизав переставшие быть сухими губы, Ричард понял, что не хочет умирать, жадно поедая ту мерзость, коей его сегодня потчевали. Он не хочет закончить свою жизнь, как ничтожество, прогнувшись под тяжелым сапогом отрепья. Он должен что-то сделать, что-то, чтобы выбраться отсюда, потому, что так нельзя, нельзя… «Дикон? Неужто уже спишь? Быстро тебя сморило, а вроде и не пил почти…» Опять задремал? Откуда этот баритон в голове? Алва… Та ночь перед тем, как Ричард подслушал роковой разговор между соберано и слугой. Наутро он проснулся в собственной постели, значит, либо дошел сам, либо его кто-то донес. Кто-то из слуг, скорее всего Хуан. Воспоминания о Вороне уже не ранили. Стало как-то безразлично. Ну убил бы и убил, скорее всего, унизил бы перед смертью – он может, но вряд ли была бы вся эта грязь, вся эта отвратительная грязь. Все было бы иначе. Хватит! Дикон затряс головой, отгоняя настойчивые мысли и воспоминания. Не стоит жить прошлым, даже таким, даже недавним. Есть настоящее, грязное, мерзкое, противное. А вот будущего нет, оно должно было быть, но его почему-то нет. *** Время тянулась особенно медленно, как будто нарочито издеваясь над узником. Ричард не мог ничего сделать, чтобы отвлечь себя от ожидания приезда Джонни. Вернее, почти ничего не мог… Сначала он вспоминал детство в Надоре, пытаясь как можно ярче представить дни, что он проводил с отцом. Но не получалось, вместо отца появлялась мать в сером платье и поджатыми губами. Она была такой холодной и чужой, что Ричард невольно задумался: а кто эта женщина? Она не может быть его матерью, она – посторонняя. Мысли об Айрис тоже ни к чему хорошему не привели. Девушка из его воспоминаний была грустной и болезненно-бледной, готовой в любой момент упасть, задыхаясь. Лаик. Арно, Паоло, Альберто, братья Катершванцы… Они были слишком расплывчатыми, чтобы найти в них утешение. Суза-Муза? Но вместо неизвестного проказника в темном плаще и с шестипальцевой перчаткой почему-то всплывал образ юного Придда, неулыбчивого, слишком серьезного для своих лет. Фабианов день. И опять Ворон. Нет, не те воспоминания… Дуэль в Нохе с Эстебаном. Ухмыляющийся «навозник» и… и тут Алва! Срочно найти что-то другое! Тренировки, Вараста, Робер на коленях, вечера у камина, белозубая усмешка, сапфировые глаза… Да что ж такое-то! Схватившись за голову, Дикон сполз по стене и остался лежать. Проще совсем не думать, ибо почти все моменты его жизни так или иначе вели к Алве. А это не тот человек, которого можно пускать в сердце, уже не тот. Один, два, три, четыре… Считать, чтобы забыться. Пять, шесть, семь, восемь… Воздух пахнет кэналлийским или он сходит с ума? Девять, десять, одиннадцать, двенадцать… Перебор гитарных струн слишком близко. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… Шестнадцать? Это Четыре по Четыре? Семнадцать… Ему всего семнадцать! Восемнадцать… А восемнадцать уже не будет. Девятнадцать, двадцать… Где-то далеко – орден Талигойской Розы. Двадцать один, двадцать два, двадцать три… Где-то далеко Кончита хозяйничает в старом доме. Двадцать четыре, двадцать пять… Антонио убежал по ее поручению. Двадцать шесть, двадцать семь… Пако проверяет лошадей. Двадцать восемь, двадцать девять… Ворон пьет. Тридцать, тридцать один… С ним, быть может, Эмиль Савиньяк тридцати одного года. Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре… Брат Арно вспомнит про оруженосца, но Алва отмахнется, ему нет до него дела. Тридцать пять, тридцать шесть… Рокэ уже тридцать шесть, но порой он смотрится совсем юношей, как тогда, в Сагранне. Тридцать семь, тридцать восемь… Хочется есть. Тридцать девять… Мысли о мерзости в миске притупляют голод. Сорок… Он опять теряет сознание.