Куафёр с Флейтовой улицы

Анна неспешно, стараясь быть как можно тише, поднялась по лестнице на второй этаж. Подойдя к двери и осторожно заглянув внутрь комнаты, Анна ужаснулась. На кресле перед треснутым зеркалом сидел прокурор, а господин Тод держал у его шеи бритвенный нож, со скучающим выражением лица слушая, как господин Персианов вымаливает у него прощение испуганным жалобным голосом. Как только в комнате воцарилась тишина, прерываемая жалкими всхлипами прокурора, Вениамин Свенович тихо, замогильно произнёс, наклонившись к уху Николая Григорьевича и чеканя каждое слово: — Тебя просил я: « Пощади!», Однако глух к моим мольбам ты оставался! Жестоко приговор мне подписал, И я без дочери, без ласковой жены — по каторгам скитался… — Прости меня, о куафёр! Понёс я в жизни наказанье, И скорби горькие уже терпел за то немало! — Персианов бился в нервной дрожи. — Ты жизнь мою украл, Присвоил то, что МНЕ даровано Всевышним, И даже сохранить сего не смог, Тебя я презираю… Мне больше нечего терять. В крови купаться будешь и нырять, Хлебая вязкую её, Как чай с болотной клюквой… Лицо Тода скривилось в болезненной гримасе, в глазах вспыхнул огонь ненависти и гнева, прожигая его мозг, испепеляя душу, и он поднял руку, чтобы сделать роковое движение, которое прекратит жизнь и дыхание прокурора навеки. Тут Анна вбежала в комнату и вскрикнула: — Стойте! Лезвие уберите! Жизнь прокурору сохраните, как сохранил Всевышний жизнь любимой Вашей дочке! Тод обернулся и, глядя на Анну, раздражённо произнёс: — Она мертва, давно и точка! — Она жива, явилось мне её виденье, Прикована к постели и мраку вверена, как зверю — на съеденье. О если вы лишите жизни прокурора, вам дочки вашей не видать! Вы свяжетесь с судьбой иного приговора: Лишитесь девочки на век… Ну, право, вы ведь добрый, невиновный человек! Куафёр отвёл глаза от Анны и взглянул печально на своё отражение в зеркале, затем его взор упал на отражение Персианова, искажённое из-за трещин. Он устало промолвил: — Уйди, девица. Не стоит сочинять лихие небылицы. Не повлиять тебе на лезвие судьбы, оно наточено и жаждет кровной мести. Судья Персианов попытался встать и неловко дёрнулся. Вениамин Свенович рыкнул, как тигр: — Сидеть на месте! Рука Куафёра поднялась ввысь, сверкнула сталь… — Нет! — крикнула Анна. — Ааа! — простонал визгливо Персианов — Рукки Вверх, ни с места! — раздался голос Штольмана, который появился в дверях, наставляя оружие на Тода. — Руки вниз! Шаг назад! — прокричал одновременно со Штольманом Коробейников, просовывая дуло своего пистолета между плечом Якова Платоныча и дверным косяком, продвигаясь в куафёрню. — Вениамин! — крикнула красивая женщина в зелёном платье, неожиданно появившаяся в проёме двери, поддерживая измождённую чумазую девушку в рваных лохмотьях. — Папа?! — крикнула замарашка. — Алиса! — взвыл Персианов. — Вы?! — хрипло вопрошающе проговорил Вениамин Свенович Тод, изумлённо глядя на жену и дочь, звонко роняя лезвие… В комнате воцарилась тишина, и все как будто застыли изваяниями в остановившемся мгновении событий. Раздался скрип половиц на лестнице, куафёрню наполнил свежий аромат выпечки. Напевая песенку, в комнату вошла Нелли Леонидовна Курочкина с небольшим серебрянным подносом, на котором горкой лежали пироги и плюшки. Она замерла, побледнела и уронила поднос. Пирожки рассыпались, как мягкие мячики, под ноги гостей куафёра. Тараща глаза, Курочкина пролепетала: — Пирожков с мясом не желаете?..