CUBE: Жак-Жак в поисках счастья.

      В городе Селис наступает раннее утро.       Свой пост сдали гирлянды тусклых фонарей, погаснув, будто по щелчку. Густое облачное одеяло медленно насыщается морской палитрой, уже отливая розовым у горизонта. Город замер в этом сонном моменте. Его здания, как вековые горы, недвижимы и немы. Их неровности, пики их крыш, застыли в ожидании пробуждения. Четырехэтажные дома улицы Августовского солнца — не исключение. Они мрачно стоят друг напротив друга двумя одинаковыми фалангами, словно в ожидании приказа, пока их разделяет русло широкой, пустой улицы. Почти пустой.       На ступенях у одного из подъездов неподвижно лежит чья-то фигура. Человек плотно закрыл на себе пальто и натянул кепку на лицо, слегка посапывая. На камне долго не поспишь, особенно в прохладу, что осталась гостинцем от неприлично задержавшейся ночи.       В тишине спящего Селиса возникает новая нота: раскатистый гул турбин. По всему городу из каждого района в небо поднимаются колоссальные человекоподобные формы. Они тянутся к облакам, в которых то тут, то там начинают раскрываться непроглядные черные «окна», принимая гигантские силуэты с их ночного дозора. Удаляющийся гул заставил лежащего встрепенуться и сдвинуть шляпу со стройного, чистого лица, мельком оглянуться и, ничего не увидев, равнодушно вернуть её обратно ещё на пару минут спокойного полусна.       Вместе с погасшими фонарями окончился комендантский час. С последним исчезнувшим в черном окне «гигантом» пропал и странный гул. Пустые квадраты сомкнулись, и по всей верхней грани вновь воцарилась иллюзия раннего пасмурного неба. Город внутри куба-террариума по утрам молчалив, почти что мертв. По инерции, ещё минут пять после начала дня, он сохраняет свое спокойствие из вьющей музыки ветра, утреннего пения городских птиц и раскатистого голоса проводов: жужжания, что, как по гитарным струнам, волнами проходится по черной паутине, сплетающей крыши домов. Он набирает силу где-то вдали, прокатывается над сонным человеком и утекает дальше, вглубь Селиса. Этот звук наконец-то побуждает его подняться.       «Это каким же отвратным соседом нужно быть... Чтобы на холодных ступенях спалось лучше, чем в одном доме с тобой.» — Одна рука поймала свалившуюся кепку-восьмиуголку, пока вторая растирала сонные глаза с небольшими синяками.       Первым же делом человек растрепал неровно подстриженные каштановые волосы, придавая им хоть какую-то форму. Он прокрался на эту улицу ещё час назад, но даже и не заметил, как заснул. В утреннем спокойствии сложно бороться с дремой, особенно после бессонной ночи.       Раздались чьи-то звучные шаги. Парень раскрыл глаза, замечая торопящегося селисца. Ровный, стираный-глаженый человек в буром деловом костюме и со стандартным плоским кейсом пробежал мимо него, цокая начищенными, лакированными туфлями. Ранняя пташка, за которой обязательно тянулись клины таких же жаворонков.       А это означало, что пора вставать.       Парень растёр затекшую шею и потянулся, прежде чем подняться на ноги. Мимо, следом за предыдущим рабочим, проходят ещё несколько. Сонные, но острые карие глаза хватаются за их силуэты. Молодой горожанин начинает идти, но в противоположную им сторону, навстречу новым спешащим людям.       Теперь на улицах Селиса не так тихо.       Их количество растет, их фигуры медленно заполняют дороги. Они выглядывают из подъездов, второпях одеваются за оконными стеклами, вбегают в людской поток из соседних проспектов. Толпы из горожан в однотонных бурых пальто и шляпах постепенно превращаются в живые реки, что каждое утро рабочего дня стекаются из дальних районов города в его центр. Парень шагает посередине течения, отшатываясь от спешащих мужчин и женщин, что готовы ненароком сбить его, не заметив за разговором по телефону. Но эта невнимательность ему на руку.       Отвлекаясь от людей, карие глаза скользят по окнам, в которых замечают детей с телефонами, молодых ребят с чашками кофе и стариков со старухами, высматривающих в толпе сбежавших родственников. Сидеть в такое время и наблюдать за рабочими, никуда не торопясь — роскошь, которую он не может себе позволить. Лучшей возможности для его работы день не представит до самого вечера. — Куда прешь?!       Несущийся локомотивом крупный мужчина врезался плечом в зазевавшегося парня и тут же исчез дальше в шумной болтливой толпе. На согнувшегося не обращают внимание, лишь осторожно обходя его бочком, как незначительную преграду. Он выдыхает ноздрями, с неприязнью потирая плечо, но болезненное искривление заменяется довольной улыбкой. Его цепкие пальцы выпускают сорванные простенькие часы, и те исчезают в глубоком кармане пальто.       Толпа приумножилась, народу вокруг так много, что топот и разговоры со всех сторон превращаются в одну громкую мелодию. В такие моменты город невероятно шумный. Сквозь его глубокую дрему наконец-то прорезается голос.       «Доброе утро, Селис.» — Обе кисти раскрылись, и Жак-Жак нырнул обратно в толпу.       Он был в этих людских потоках не раз и не два. По правде говоря, он и не помнил, когда начал помышлять такими делами. Что Жак-Жак точно мог сказать — так это то, что толпу он выучил. Он усвоил все её особенности, её поведение, её маршрут и даже время, когда она самая громкая и невнимательная. Настолько невнимательная, что шуршание рук по карманам легко растворится в галдеже и стуке каблуков, а подозрительно бедный образ парня, с его неумело-заштопанными брюками и старыми пыльными ботинками, станет ещё одним незначительным мазком в живой людской картине.       Ловкие кисти начинают незаметно скользить по людям вокруг. Они почти не касаются их, скорее «сканируют», как и глаза вора — любая неровность, любой открытый карман, любые выглядывающие дорогие вещи или навороченные девайсы — достаточно ловкого «цап», чтобы они упали в широкий рукав, где вокруг худощавых рук вдоволь хватало места, а следом — во внутренний карман, к остальным находкам. Иногда нарочито зевающий карманник специально делал небольшой шажок в сторону, чтобы неумело столкнуться с кем-то и извиниться, пока он вытягивает добычу изнутри чьего-нибудь пиджака или сдергивает с кисти очередного зеваки.       Толпа растет, вместе с ней растет и число жертв. Ещё один кошель из дешевого кожзаменителя теряет старого владельца и находит нового. Ещё один прохладный перстень соскальзывает с пальца, напоследок сверкая во тьме рукава.       Один из особо усталых селисцев плетется навстречу, его мешки под глазами уже почти что чемоданы, веки почти не разлипаются, мужчина шагает на автопилоте. Жак-Жак подмечает кошелек в его брюках и пробует выхватить, но тонкие пальцы срываются в последний момент. Улов падает на землю.       «Не беда.» — Вор сразу же убирает руку в карман и, словно невзначай, роняет ключи. — «Подхвачу иначе.»       Связка с железным звоном стукается об асфальт, что якобы заставляет вора обернуться, заметить их, встать на колено и, прихватив, также потянуться и за лежащим в метре кошельком, но... — Мужчина! — Какой-то другой работяга стягивает его прямо из-под носа вора и спешно подбегает к сонному рабочему. — Вы обронили, вот. — О? Ох, спасибо, — растяпа узнал кошелек сразу и спешно переложил его, теперь вовнутрь пиджака, — с моим недосыпом я так скоро все свои вещи растеряю. Может на цепочку подвязать? Или как варежки, на верёвочку? Вроде, щас это модно, да? Ха-ха-ха!       Кислый карманник встал прямо за ними, довольствуясь лишь своими же собственными ключами. Впрочем, зоркие глаза сразу же заметили пачку сигарет в заднем кармане доброго самаритянина, которая, за неимением ничего лучшего, также была ловко выхвачена и отправлена к прочим находкам. Может, удастся загнать кому-нибудь, или обменять у знакомых бездомных.       Кошельки, монетки, купюры, часы... Любое хоть сколько-то ценное добро по возможности выхватывалось, пока Жак-Жак осторожно проступал через все новых и новых людей. Час-пик на носу, на улицах пошире наверняка ими забиты все трамваи, как консервы — шпротами, что уж говорить о шоссе покрупнее. Ещё с десяток минут в этом шествии — и Жак-Жака, того и гляди, оторвут с земли и понесут с собой прямо в Центральный район. Пора было сворачивать, хоть руки продолжали цепляться и тянуться к новым сонным селисцам. Впрочем, даже они вздрогнули и спрятались в карманах, когда в конце улицы из-за крыши показалась огромная голова стража.       Арматурный гигант, будто бы ожившая статуя, выглянул из-за стены здания и бросил взгляд двух тусклых окуляров на всю толпу. Утром они горели не так ярко, как ночью. Этот был настолько старым, что почти износил весь «кожный покров» — от него осталась лишь нижняя часть лица и правая рука, которой хранитель порядка закрыл одно из окон. Все остальное — твердая сталь, пожелтевшие синтетические мышцы, множественные трубки с прозрачным булькающим топливом в просветах на подмышках, боках и около ключиц — их можно было разглядеть даже отсюда. Часть гибких позвонков гиганта успела проржаветь, отчего каждое движение его головы сопровождалось громким скрипом и щелчками. То, что эту махину не списали ещё лет десять назад, громко говорило вору об общем состоянии города.       «И что ты тут забыл, Дядя Степа? Ночной патруль кончился около часа назад.» — Мысленно возмутился Жак-Жак, спешно разворачиваясь к гиганту спиной. — «Вот же дрянь государственная. Сдалась тебе именно эта улица? Ну отлично, на сегодня лавочка закрыта.»       Он двинулся задом-наперед сквозь парад селисцев, замедлившись ещё сильнее, и осторожными шажками подступил к перекрестку, косо поглядывая на хранителя порядка. Последний плоскими дисками смотрел дальше него по толпе, а значит не успел поймать карманника на горячем. Медленно переступив пару бордюров, Жак-Жак перешел на соседнюю улицу и тут же поторопился прочь от людей. Пока механический блюститель закона продолжал что-то высматривать среди потока, вор миновал ещё пару вывесок с названиями домов, свернул на новом перекрестке и скрылся в первой же подворотне — на «Августовском солнце» их меж зданиями не было от слова совсем. — Ну, посмотрим.... — Вор шагнул глубже в темноту, на всякий случай поискав стражей в небе, и лишь затем сунул свои бледноватые пальцы в широкие карманы пальто. — Так, пара дешёвых часов, по пятьсот центровых максимум, перстень... Крашеная нержавейка, может, шестьсот–шестьсот пятьдесят... Попробую по дешевке в ломбард сдать. Чья-то ручка? Такие в киосках за бесценок продаются... — Канцтовар тут же улетел в сваленные кучей черные мусорные пакеты. — Туда тебя. Мелочь, мелочь... Во внутренний, разменяю где-нибудь, чтоб не звенела. И-и-и-и, главное блюдо.       В цепких пальцах, словно игральные карты, показались пять кошельков. Могло бы быть шесть, если бы не надоедливые хорошие соседи, чьи руки так и чешутся помочь случайным незнакомцам. Разумеется, пока это не сам Жак-Жак. Но кому-то повезло меньше, кто-то пройдет до центральных офисов-новостроек, плюхнется на свое насиженное место, может, даже отработает половину дня прежде, чем заметит пропажу. — Жаль, страж влез. Так бы ещё половил. — С довольной улыбкой карманник начал потрошить один кошель за другим, но с каждым раскрытым довольная гримаса медленно сползала с лица. — ...Пхе, всего-то?       Желтоватые грязные монеты с лицами Смотрителей, ассигнации с пейзажами соседних кубов, всего центровых — кот наплакал. В неестественном синеватом кошельке мелькнула крупная купюра, на пару тысяч, но в остальных дай бог наскребалась одна. Уловы становились беднее в принципе, а этот, пожалуй, был его личным антирекордом.       «Перестали деньги носить. Умнеют, суки...» — Недовольно хмыкнул он, складывая в одну стопку все бумажки и закидывая их в карман, соседствующий с монетным. — «Видимо, трезвонят на работе, что их обчищают. Улицу, что-ли, поменять опять? Или район? Этого хватит, чтобы покрыть самое необходимое, а что дальше? Хм... Завтра придется выйти ещё раз. Определюсь с местом по дороге. Ничего. Ничего, разберусь, этого тоже хватит. Часть на квартиру... На остаток еды куплю. И нитки, нитки дома кончились, тоже надо взять. Как говорится, на безрыбье...»       Размышляя, карманник двинулся дальше по переулку, сбрасывая по одному опустевшему кошельку в урну, чтобы труднее было найти. Подол его пальто с редкими заплатками махнул за поворот, и молодой селисец пошел своей дорогой. Ему предстояло посетить ещё много мест за сегодня, и одно из них было совсем неподалеку.       А пока сквозь посветлевшие ватные тучи то тут, то там начинают прорезаться теплые стрелы-лучи. Стены куба рисуют новый пейзаж, в котором на пасмурном небе наконец выглядывает теплое плоское светило. Город-куб Селис проснулся.       Раннее утро. Ровно восемь часов.

***

— Эй, Пит! Доброе утречко! — Крикнул Жак-Жак, продолжая настойчиво отбивать какой-то ритм по двери. — Эй, Пи-и-и-ит! Пит! ПИТ!       Жак-Жак стучался так уже около минуты, то ускоряясь, то ударяя сильнее, то хлопая ладонью — все без толку. Либо хозяин дома так внезапно оглох именно к приходу Жак-Жака, либо, что было более вероятно, просто игнорировал его. Как и в прошлый раз. И во все разы до этого.       У карманника имелось много терпения, но тратить его на капризного старика он не собирался. — Открывай, мешок с говном! — В ход пошли пинки изо всей силы. Вслед за ними изнутри раздалась шипящая брань и спешные приближающиеся шаги. — Катись к черту отсюда, дворняга паршивая! — Отчетливо проскрипел голос по ту сторону, в замке щелкнул ключ и дверь раскрылась.       В щели, настолько широкой, насколько позволяла цепочка, показалась круглая голова, с обвислыми щеками, морщинистым лицом и испепеляющим взглядом. Злобно выглянув сперва на Жак-Жака, а затем на дверь, старик захлопнул её, послышался стук замка, и дверь открылась полностью.       Первым же делом мужичок в домашних брюках и перестиранной майке, несколько ниже полутора метров, провел дряхлой ладонью по отпечаткам подошвы на двери, быстро закипая и тыльной стороной кисти стирая оставшуюся на древесине пыль. — Ты там совсем с петель слетел?! А убирать кто будет? Чистить это? Дерево полировать?! Может, мордой твоей прям щас отполирую, а?! — Ну слава богу, я уж думал, что ты подох от аневризмы, или ещё чего похуже. — Жак-Жак облокотился плечом на дверную раму, встречая взгляд, ненавидящий все, чего он касался. — От аневризмы?! От аневризмы, щегол?! Щас в жопе твоей будет аневризма, понял?!       «Не изменяешь себе, я смотрю. Пара фраз, а уже все заплевал.» — Жак-Жак брезгливо протер щеку. — Аппарат себе слуховой купи, будь другом, от полутора тыщ центровых твоя скупая задница не обеднеет. Стук в дверь хоть различать начнешь. — Посмотрел бы я на твою морду, доживи ты хоть до трети моего. Что было бы настоящим чудом для такой дворняги облезлой, как ты! — Чтобы докатиться до такого состояния, как у тебя, придется изрядно постараться. Да только, увы... Слишком уважаю себя, чтобы соревноваться с тобой, Пит       Пушистые брови старика опустились к его переносице. Сгорбившийся мужичок почувствовал на себе все прелести приходящих с возрастом болезней, но выглядел так, будто сейчас порвет тебя своими оставшимися четырьмя целыми зубами и даже тусклым глазом не поведет. Было что-то в его позе, в крепких кулаках, или в загоравшемся взгляде, что ещё отдавало запалом из буйной молодости. О ней Жак-Жак мог судить по почти выцветшей татуировке тюленя в круге, что красовалась на всю плешь Пита, с рамкой из редких пучков пепельных волос. — Че те надо в такую рань? — А у тебя ещё и с памятью проблемы? Рыбий жир пить не пробовал? — Пит зарычал, искривляя рот в грозную дугу. — За конюшню твою платить пришел. — Конюшню?! Конюшней она стала после того, как ты, животное неотесанное, туда свои копыта сунул! — И именно поэтому никто не снимал её, пока не пришел я. — Стяни варежку, а то помойкой несет! — На запах из моего рта хотя бы мухи не слетаются. — Мухи щас на твою тушку слетятся, блять, дворняга! — Да, да, поскорее бы ты умер. Легче бы дышать стало. — Я предыдущего Смотрителя пережил, твою мать пережил и тебя, выродка, подавно переживу! — В твоих мечтах.       Жак-Жак протянул старику заранее собранные бумажки, и Пит тут же принялся пересчитывать сумму. Продлилось это недолго, старик небрежно сунул их в карман брюк и, сплюнув, прохрипел: — Можешь жить, щенок.       А следом, ни секунды не медля, захлопнул дверь перед лицом карманника. — ...Мило поговорили сегодня. Но по имени так и не назвал, скотина.       Жак-Жак отшатнулся от дома Пита, переступил по асфальту на центр улицы и, выпрямившись во все свои 180, устремил взгляд на небо. Розовая утренняя пелена плавно рассеивалась и усыпалась просветами, сквозь которые на карманника выглядывало чистое озеро небосвода. К обеду от перистого покрывала останутся лишь пара редких лоскутов.       Жак-Жак жил в Селисе, сколько себя помнил. Вот уже двадцать три года, и на носу — двадцать четвертый. Двадцать четвертый год его заключения здесь. Ни единой поездки в соседние кубы, ни единой — в прилежные мини-кубы. Лицом к лицу с городом, в котором единственное, что оставалось изменчивым и красивым — это расстелившееся над ним небо. Жак-Жак мог поспорить, что именно взгляд на него был его первым полноценным воспоминанием.       Ему показалось, что одно из облачков приняло форму хлеба.       «...Есть хочется.»       Жак-Жак опустил взор на улицу. В её спуске красным пятном выделился пластмассовый логотип, один из множества рассыпанных по всему Селису, то тут, то там. Розничные магазины какой-то местной сети. Мысленно он прикинул, сколько «пейзажей» с «портретами» у него осталось. Чуть больше сотни центровых, если вычесть стоимость швейных материалов, на что-нибудь вкусное должно хватить.       Скрип двери, и шум гуляющего по улицам ветра сменился механическим гудением холодильников. Несколько ранних пташек, пара детей и кассирша подняли взгляды на Жак-Жака. Особенно считывались эмоции у последней — работница магазина прищурила веки, явно уже решив для себя, кем по роду деятельности был новый посетитель. Карманник скрылся от её глаз за поднятым воротником и юркнул вглубь магазина. Полки, забитые всеми средствами для жизни, от бытовой химии до дорогостоящей рыбы — глаза разбегались каждый раз, однако обжигались о цифры на ценниках.       Руки чесались прихватить что-нибудь, спрятать под пальто, в рукавах или на дне карманов, и тайком улизнуть, однако спиной он чувствовал не только колющий взгляд работницы магазина, но и сверлящие его с потолка камеры. Жак-Жака ловили на воровстве в таких местах, в двух разных продуктовых, потому отпустили оба раза без вовлечения стражей. С тех пор его тяга к шоплифтингу поубавилась. Даже несмотря на то, что ни один универсам он не посещал на постоянной основе, а работники никогда не узнавали его на вторую встречу.       Кто-то кашлянул. Повернувшись, вор встретился взглядом с бабушкой, что хмуро косилась на него из-за стойки с овощами. Неудивительно, образ пыльного, несколько неопрятного и при этом молодого человека в старом пальто не внушал никакого доверия. Неблагополучные люди именно так и выглядели. Образ не спасал даже новый кофейный свитер с молочными вертикальными полосами. Овощи... На свои наворованные центровые Жак-Жак мог бы купить один огурец, или небольшой кочан капусты. И затем жить на них до следующего удачного улова. На крупу взгляд даже не упал — дома и так лежало грамм двести риса, который уже сидел в печенке.       Глаза переползли от неприятной зелени на стенд с выпечкой, весь низ которого занимали свежие, теплые, хрустящие буханки. А что самое главное — по доступной цене. Сунув руку под пальто, он наощупь пересчитал собравшуюся у него горсть монет и хмыкнул.       — Это все? — С подозрением спросила кассирша, увидев один лишь хлеб в целлофановом пакете.       Немного подумав, он доложил на ленту пару пакетиков растворимого супа.       Дверь автоматически захлопнулась, и тусклая зелень неприветливого магазина осталась позади, пока путь самого Жак-Жака продолжился по длинной, почти прямой дороге до его дома, если не считать нескольких поворотов.       Свежая корка приятно хрустит на зубах с каждым укусом. Без начинки, без добавок, однако они нужны уже остывшему хлебу. Свежий, с пылу — с жару, сам по себе самодостаточное блюдо. Так думал Жак-Жак, опускаясь по небольшим асфальтированным холмикам и минуя вывески магазинов с вещами, которыми он не сможет владеть, маленькие клумбы с жухлыми, засохшими цветочками, набитые до отказа ржавые мусорные ведра. В мелочах Селис бывал особенно неприветлив.       Глаз Жак-Жака каждый день старался ухватиться за что-нибудь интересное, как и сейчас — от окислившихся узоров на железе он перебежал к группе селисских детей, что баловали себя сухим токсично-желтоватым брикетом лапши. Они не боялись ни странных разводов от дешевого красителя, ни баек о дырках в желудке и тяжелых аллергиях, и продолжали хрустеть сухими макаронами. Вору доводилось есть и такое, и он благодарил свою удачу, что эти разы не отразились на нем какой-нибудь болячкой. Скривившись, Жак-Жак таким же образом укусил мякоть пшеничной буханки.       От беспризорников взгляд перешел на витрину с выставленными работающими телевизорами. Европейская модель, пара магазинов техники начали так делать лет пять-десять назад для привлечения внимания. Даже транслировали какие-то программы, на которые Жак-Жак иногда останавливался поглазеть в свободное время. Обычно — на ретрансляцию боевиков. Мировые новости, шоу о фазенде, кулинарные передачи, странный символ луны на темном фоне с какими-то надписями — сейчас на них не шло ничего, стоившего бы его времени и внимания.       От прилавка — к дороге. Вездесущий асфальт сегодня пустой, без соринки, без задоринки. Ни единой потерянной вещи, не говоря уже о всяких монетках или купюрах.       От дороги — к прохожим. В этот час их в городе можно сосчитать по пальцам, иногда — одной руки. Большинство освободятся только к пяти-семи часам вечера. Вот и остаются прогульщики, малышня, один редкий бездомный, что забудется, как только исчезнет из поля зрения, да пара деловых шишек и их женщины с холодными сердцами и золотыми волосами. В открытом поле у таких не поворуешь, отчего карманник лишь кисло осматривал их драгоценности на расстоянии.       От прохожих — на вид города с холма. На тянущиеся к небу ровные прямоугольные дома, усыпанные блеклыми квадратами из стекла и пластмассы, что так не вписывались в антураж старых построек. На высокие красно-белые трубы, заливавшие чистый небосвод тусклым густым дымом. На заметные очертания ветхих строений, с необычными фасадами, почерком архитекторов и строителей прошлых лет, что упрощались тем сильнее, чем дальше они уходили от центра. Все у «внешнего круга» города больше напоминало бетонные коробки, выставленные друг на друге, чем результат творческого труда. Как сруб дерева, историю города можно было оценить по этим бетонным годичным кольцам.       Жак-Жак вздохнул.       Таким был весь Селис — выцветший остаток былой культуры, былого шарма, что одним решением Смотрителя превратился в «фабрику». Бесконечного производителя труда и продукции, что работал на все остальные города западноевропейского гиперкуба, пока в нем не останется и грамма жизни.       «Этот город съест сам себя и не заметит.» — Подметил вор, замечая ещё несколько труб от доменных печей на горизонте. От них взгляд опустился вниз, на соседнюю улицу. — «...А эти будут пировать на его останках.»       К несчастью Жак-Жака, каждый его утренний путь до дома пролегал вблизи одного мерзкого места. Мерзкое, конечно — это сильное слово для этого заведения, но сам Жак-Жак не мог описать его никак иначе. На открытой площади, с дорогой, сворачивающейся в кольцо, и автопарковкой неподалеку, располагался один из самых популярных элитных ресторанов Селиса, «October». Карманник был уверен в том, что раньше он назывался «Октябрь», может быть лет десять назад, но в виду новых культурных веяний вывеску англифицировали, чтобы приезжих завлекать. Не зря место стояло на пути от Селисского железнодорожного вокзала, буквально на спуске с него в город.       Каждый раз, замечая «October», Жак-Жак переполнялся неприязнью, отчего старался избегать его, как огня, но, по какой-то причине, какой бы дорогой он не возвращался домой, находилось место, откуда это заведение было видно во всей красе. Не помогало и то, что ресторан имел полуоткрытую структуру — снаружи располагалась целая зона со столиками, укрытыми от солнечных лучей и холодных дождей тентами и парасолями. И это были не пластмассовые круглые «грибки» на тонких ножках — нет, куда там, «October» расстелил снаружи целую веранду со столами полноценными, аутентичными, в утерянной селисской эстетике, из толстых срубов дерева, с темно-зелеными скатертями в ромбических узорах. Словно кусочек внутреннего убранства, выставленный напоказ для людей, которым навеки закрыт проход внутрь. Вроде Жак-Жака.       Несколько селисских детей неумело-громко прошептали что-то друг другу, отчего вор повернулся и бросил взгляд на пару девочек и какого-то взъерошенного паренька. Заметив это, те быстро замолчали и юркнули за угол, а сам вор, пожав плечами, вернулся к источнику своей ненависти.       Как и полагает элитным ресторанам, каждый из его посетителей был каким-то высокопоставленным лицом, человеком из высшего слоя местного общества или кем-то ещё с набитым кошельком. Окруженные охранной, кто-то даже приходил с собственными телохранителями, они могли трапезничать, не беспокоясь за свое здоровье. В это время клиентов было мало, но менее неприятными они не становились: одно сравнение с прохожими на улице, не говоря о самом воре, сразу демонстрировало разницу в благосостоянии. Посетители явно осознавали это, некоторые периодически бросали на горожан гордые и снисходительные взгляды, поедая креветки в трех слоях импортных соусов и эксклюзивных овощей.       «Треклятая кафешка, чтоб она сгорела.» — Хоть «October» не был кафе, Жак-Жак привык сгребать все подобные заведения под этот термин. Вор бросил на завтракающую пару в модных нарядах взгляд, полный отвращения, и сдержался, чтобы не сплюнуть на обочину.  — «Место, куда даже зайти погреться не дадут без крутого смокинга за тридцать тысяч центровых минимум. Говноеды.»       Все внутри просило вора отвернуться, однако ненависть — тяжелый наркотик, однажды возникнув в голове она захватывает тебя, заставляет подпитывать её, нагревает кровь, сворачивается в грудной клетке пульсирующим, тугим узлом. Вот уже глаза изучают дорогую ткань, нелепо сидящую на каком-то сухом усаче, вот пересчитывают стоимость часов, что сверкают на солнце у другого посетителя, вот пролетают до крайних мест и замечают связку различных мультяшных брелоков на розовом телефоне-раскладушке, тут же окрещивая молодого владельца с азиатскими чертами лица «незрелым младенцем», вот перебегают к его собеседнику и замирают на белом подобии сюртука с красным узором папоротника, потому-что не могут понять, какой бренд ответственен за эту одежду. Да и собравшаяся вокруг этих двоих группа такая же — самым нормальным из них был упитанный мужчина с круглыми румяными щеками, смахивавший нарядом на дирижера или мужичка с коробок «Монополии».       Взгляд остановился на сборище поподробнее. Из редких посетителей, за этим столом сидело целое собрание людей с цветастыми, необычными нарядами, что спокойно беседовали о чем-то за чашкой кофе. Карманник хмыкнул: ни одной заплатки или дыры на их идеальных одеждах, скорее всего, сшитых на заказ. Лица не обрамлены заботами повседневности, на большинстве нет даже морщин или следов усталости. Цветастые футболки, очки странной формы, вычурные прически у нескольких, дизайнерская обувь со сложными узорами. Костюм одного, только что подошедшего, и вовсе будто бы был сшит из газетных вырезок, от брюк до котелка.        «Что это, редакция модного журнала? В Селисе? Нет, это не люди. Это — манекены из бутика.» — Взгляд оторвался на мгновение к дороге, по которой по делам шло пятеро человек в коричневых деловых костюмах в полоску. Дешевенькие, возможно даже бэушные, подобные им давно вышли из моды, уступив место продукции «betterdays». — «Вот они — люди, хотя бы похожи на них. А это что? Сборище попугаев. Мажоров, жизнь не видевших. Нагребли вечнозеленых, а теперь себе одежду из «Селисских вестей» шьют. Мерзость.»       Один из них, слушая разговор, откусил брускетту, покрытую всеми существующими морепродуктами, и Жак-Жак повторил за ним. Вкус хлеба уже не кажется таким самодостаточным.       «Никакой справедливости. Больше двадцати лет — на улице, дожевывать остатки в мусорках кафешек, вытянуть себя на минимально-стабильное питание... А эти тут трюфелями давятся, чертовы свиньи. И ведь даже не стянешь у них ничего для баланса вселенной, с такой-то охраной. Ух-х...» — Жак-Жак проследил, как азиатский подросток потянул за рукав своего соседа в белом сюртуке, тоже не здешнего, и кивнул на одного из пятерых прохожих, что нес гитарный футляр. Оба встали, откланялись собеседникам, и двинулись по своим делам. Жак-Жак посчитал это знаком и также шагнул дальше по дороге, не отрывая взгляда от вычурной компании. — «Но ничего, ничего... Думай о хорошем. Хватит этой бессмысленной ненависти. Это сейчас я затягиваю ремень потуже, это сейчас я терплю. Но придет время... О, чудесное время, и на их месте буду-»       Удар в область живота сбил мысли с колеи. Хотя нет, не удар — скорее, столкновение. Неплохо встряхнувшее карманника от его мыслей, чуть не сбившее его с ног. — Звиняйте, дядя! — Протараторил детский голос. Звонкий, мальчуганский.       «Ишь, зазевался... Вот тебе и глазеть на буржуев.» — Промелькнула мысль в голове.       Жак-Жак только успел опустить взгляд, как врезавшийся в него парнишка уже отскочил и бросился дальше по улице. Ненадолго — ловкими пальцами он ухватил сорванца за воротник и дернул, как следует, на себя, роняя его на асфальт. — Ай! Дядь, вы чего?! — Тут же вскрикнул юнец, стряхивая дорожную пыль. — Совсем с дуба рухнули?! — Не ори, шкет.  — Перебил без энтузиазма Жак-Жак, ощупывая свободной рукой свои карманы. Один из них казался плоским, отчего вор хмыкнул и присел перед мальчишкой на корточки. — Побеседовать с тобой хочу. — О чем? Кто так беседы начинает? — Тот потер себе спину от неприятного приземления, после чего поднял на вора сердитые глаза. — О твоем поведении. — Сунув пальцы в мякиш, карманник отщипнул кусок. — Выглядишь голодным. Будешь? — Сдался мне ваш черствый хлеб, дядь.       Жак-Жак задумчиво наклонил голову. Он не знал, понимает ли паренек, что его поймали с поличным, однако детское лицо не выдавало никакого беспокойства сверх ожидаемого. Мальчишка вел себя так, будто столкнулся с Жак-Жаком совершенно случайно. Впрочем, сам вор все понял сразу, и сейчас лишь ждал нужной реакции. — Зря ты так, он свежий. — Хмыкнул он, закусывая мякоть. — Собаки на газон свежим ходят, тоже побежите в рот совать?       Сзади вновь раздались детские перешептывания, вперемешку с усмешками, из-за чего Жак-Жак обернулся. Паренек лет восьми счел это за шанс: он попробовал вскочить и дать деру, однако сразу же был схвачен за рубаху. — Эй! — Не торопись, наш разговор ещё не закончен. — Прищурив глаза, вор обернулся и добавил. — Для начала, хорошенько извинись. — Так извинился уже, дядь, тебе одного извинения мало? Пусти! — Малой уперся ногами в асфальт и потянул, но пальцы-крючки не собирались размыкаться. — Как-то быстро ты перешел на «ты», пацан, не находишь? — Жак-Жак усмехнулся, а затем добавил. — Я не жадный, можешь оставить свои дрянные извинения при себе, если тебе они так дороги. Но... Мой нож, верни его назад. По-хорошему.       В ответ на требование карманника, парнишка лишь удивленно наклонил голову, будто не понимая, что имеет ввиду Жак-Жак. Он уже вдохнул, будто готовясь переспросить, или уточнить, о каком ноже идет речь, или признаться, что он вообще ничего не понимает, а может поклясться, что он не успел бы так быстро вытащить никакой нож, а дядя-прохожий его необоснованно оклеветал, однако Жак-Жак прервал его, выпрямившись и поднимая ребенка за его рубаху вместе с собой. Почувствовав, как ноги болтаются над землей, шкет сперва вцепился во взрослую руку, чтобы повторно не шлепнуться, после чего постарался расцепить пальцы вора, но и это не помогло. — Ты чего творишь, отпусти! — Крикнул он, активно дергаясь.       Окинув его флегматичным взглядом, Жак-Жак пихнул покусанную буханку в карман, и заговорил: — Давай пропустим театральные отнекивания и сократим разговор для нас двоих, хорошо? Следи за рука... За рукой.       Словно цапля, кисть вора юркнула в карман мальчугана и вынырнула с характерной рукоятью. Её Жак-Жак поднял перед лицом замолкшего воришки. — Это — «Корсиканец», устаревшая модель складного ножа, появившаяся ещё до Великого переселения. Удобная для использования в разных бытовых ситуациях. — Большим пальцем Жак-Жак надавил на кнопку, и наружу выскочило длинное острое лезвие, отчего малой вжал голову в плечи. — Это именно мой «корсиканец», потому-что хорошо ложится в ладонь. Он, в какой-то степени, антикварный и не продается в магазинах с детскими игрушками, его не доверили бы восьмилетнему малышу вроде тебя. А что самое главное, — Жак-Жак развернул нож острием к себе, поворачивая нижней частью к мальчику. — вот здесь, на рукояти, есть пара вырезанных инициалов, «Гб.Т.». Они добавлены вручную его предыдущим владельцем. Собственно, этот «корсиканец» должен лежать здесь. — Вор оттянул пальто, тыкая лезвием на пришитый дополнительный карман, ныне пустой. — И это — не говоря о паре моих купюр, которые ты тоже каким-то образом вытянул.       Кисть раскрылась, вместе с ножом в ладони зашелестела несколько крупных центровых, последних оставшихся у Жак-Жака. Закончив с монологом, вор разжал руку, роняя мальчишку обратно на асфальт, отчего тот вновь свалился на свой зад, полностью оказываясь в тени карманника побольше. — Тебе говорили, что воровать нехорошо? За такое можно и по шапке получить, если поймают с поличным. — Закинув обе возвращенные находки в крупный карман, Жак-Жак усмехнулся. — Или ты припас у себя ещё какое-то оправдание?       Пока парнишка молчал, глаза вора уже успели пробежаться по всему его образу: самый обычный селисский беспризорник, какие носились в любой день недели по дворам вереницами. Точно не бездомный — хоть зеленые шорты с подтяжками и были покрыты дорожной пылью, а белая рубашка с коротким рукавом — редкими грязными пятнами, они не успели въесться, будто бы малой запачкался пару минут назад. Да и болотные кеды с нашивкой в виде авокадо не выглядели найденными на помойке. Впрочем, одежда не новая, заметна поношенность — из секонд-хенда. Экономные родители. Колени и локти содраны — много бегает, не боится падать.       Чистое лицо, исключая веснушки на щеках, без шрамов или синяков. Аккуратен, либо неконфликтный по характеру. Белобрысый, ровно-подстриженный, хоть и взъерошенный, с теплыми румянцами на здоровой коже. Хорошо питается, возможно, редко болеет. Последними взгляд упал на темно-синие глаза, в которых не было ни грамма испуга. Наоборот — мальчуган изучал вора в ответ, также просматривая его с головы до ног. И когда их взгляды повторно встретились, малой вдруг уверенно улыбнулся. Так, как дети делают, когда говорят «смотри, что могу».       Вслед за этим, весь задор пропал с его лица, и мальчик начал хныкать. Глаза характерно блеснули, рот искривился, голос превратился в надрывистые вдохи, и вместе с первыми звуками плача по румяным щекам потекли самые настоящие слезы. — ...Эй, ты че делаешь? — Жак-Жак встал, как вкопанный. Как по щелчку, ситуация перестала быть для него читаемой. — Ты же это понарошку, да? Эй, ты чего?       Чем больше Жак-Жак говорил, тем сильнее набирала свои обороты шарманка мальчишки, что уже успел закрыть глаза, закинуть голову и начать выть. Не так, как это делают младенцы, но хорошего для вора было мало — вокруг, как на зло, стали останавливаться проходящие мимо люди, и бросать косые взгляды на пару селисцев. Жак-Жак заметил это, и план мелкого воришки стал для него ясен от начала и до конца. — Эй! Эй, не смей. Я знаю, что ты притворяешься. — Тут же сев на корточки, он попробовал встряхнуть сорванца, на что тот лишь добавил громкости, попытавшись отползти от обидчика. Даже закрыл голову руками. — Быстро перестань! — С ним все хорошо? — Спросила какая-то женщина. — Да, да! Просто капризничает. — Попробовал отмахнуться он, однако... — Не бейте меня-я-я-я-я-я, а-а-а-а-а-а! — Прорезался сквозь всхлипы голос ребенка, от которого Жак-Жак свернул на лице кепку. — Я тут жертва! Хватит! — В панике бросил он, но восьмилетний, что прищуренным глазом следил за его реакцией, не унимался.       Под заливистый рев ребенка кто-то из людей уже успел достать телефон, а боковым зрением Жак-Жак даже заметил какого-то мужика, что начал было подходить к нему. — Ладно, ладно! Успокойся, ради всего святого! Никто не получит по шапке. Деньги! — Вор сунул руку во внутренний карман и высунул желтую бумажку, на которой красовалась единица с тремя нулями. — Хочешь «левитанку»? В знак примирения.       С шелестом купюры плачь сняло, как рукой, и малец, размазав слезы, тут же потянулся к деньгам, однако Жак-Жак поднял её над собой в последний момент, качая головой. — Эх ты, горе луковое... — Глубоко вздохнув, он встал на ноги, смотря на заплаканного улыбающегося паренька. — Дам тебе пару советов с высоты моего опыта. Во-первых, поработай над ловкостью при воровстве. С таким столкновением никто не поверил бы, что ты врезался случайно. Во-вторых, всегда жди худшего результата от жизни, даже когда кажется, что лучше уже некуда. Сегодня тебе просто повезло, с другими такой трюк не прокатит.       Самой бумажкой карманник водил по воздуху, словно указкой, пока взгляд синих глаз не отрывался от пейзажа Космополиса на ней. Дождавшись паузы в речи Жак-Жака, мальчишка подпрыгнул и, ухватившись за неё, вырвал из рук, тут же рванув дальше по дороге. — В-третьих, слушай до конца, щенок! — Крикнул Жак-Жак, с размаху дав малому пинка под зад, вновь сбив его с ног. — Невоспитанный отброс...       Впрочем, на этот раз парень, свалившись, прокатился кубарем и тут же вскочил обратно на ноги, радостно исчезая за поворотом на всех парах. Видимо, улов в лице такой крупной добычи перевесил все прочие ощущения. Небось, уже планирует, на сколько чипсов и газировок потратит её, или о чем там сейчас мечтают дети? Просмотрев ему вслед и услышав другие радостные крики, Жак-Жак улыбнулся. Правда, не добродушно, скорее как злодей в мультфильме, только что совершивший какую-то пакость. Однако вокруг все ещё стояли прохожие, что Жак-Жак понял и быстро опомнился, заметив, как те странно косятся на него, а потому прокашлялся, поправил пальто и двинулся дальше, будто ничего не произошло. Ехидная ухмылка, впрочем, не торопилась слезать с лица.       «В-четвертых, никогда и никому не верь.» — Мысленно проговорил он, пройдя до улицы с новым названием, после чего открыл тайный карман в пальто, внутри которого лежали фальшивые купюры.       Эту пачку карманник стянул совсем случайно у какого-то уличного фокусника, и очень кисло разочаровался, заметив отметку «реквизит» у серийного номера, как и логотип банка приколов на обороте. С большим трудом он сдержался, чтобы не раскидать всю пачку по улице. Но в его работе даже фальшивкам могло найтись применение. Одно из них — поощрение таких вот «недоворов», или быстрый откуп от внезапных неприятностей.       Единственное, о чем жалел Жак-Жак — что не увидит разочарования малого, когда до того дойдет осознание этого небольшого «розыгрыша».       «Ничего страшного, меньше конкурентов — меньше проблем.» — Хмыкнул он, пока перекладывал нож на свое привычное место. — «Как же, интересно, он узнал, где у меня деньги лежат? Проследил от магазина? Хм... А это что?»       Бегло сунув руку в карман с настоящими ассигнациями, Жак-Жак прошелся по ним пальцами и понял, что ни одна из них не пропала. У Жак-Жака было ровно столько же, сколько и до встречи со шкетом. Те 110 центровых, что он стянул у своего случайного знакомого, принадлежали именно мальчику. Получается, карманник не только его пнул, но ещё и обворовал.       «Пхе, сам заслужил. Штраф за выбор неправильной цели, в будущем раз сто подумает, прежде чем стащить у кого-то. Да и мне они нужнее. А я-то думал, что это он так ловко... Мда. Сплошное разочарование.»       С этой мыслью Жак-Жак потопал дальше, оставляя позади озадаченных прохожих, а вместе с ними и пятизвездочный ресторан до их следующей неприятной встречи.

***

      Чем выше поднимаешься, тем меньше теплого воздуха. И, хоть в Селисе ландшафт не дотягивался и до трети высоты куба, Жак-Жак все-равно ощущал это похолодание каждый раз, когда вступал на лестницу до вокзала. Обветренные кисти то и дело прятались либо в глубоких карманах, либо в рукавах друг у друга, пока не выглянет приветливое солнце.       Местность внутри селисского куба во многих местах была холмистой. Причем, возвышения встречались куда чаще у граней, и разглаживались в равнину по направлению к центру. На одном из таких холмов, что сам Жак-Жак назвал бы даже небольшой горой, был построен Селисский железнодорожный вокзал. Выходя из него, можно было сразу оценить пейзаж от края до края, будь то редкие леса на окраинах, или бетонный отпечаток людской жизни на весь центр.       Из-за структуры местности, спуск в город проходил плавно от востока до севера, однако на западе падал под крутым углом. По этой причине его не застроили за все это время, и до самой площадки-станции землю покрывал мягкий ковер свежей травы с россыпью одуванчиков, то тут, то там. Как шрам, полотно разделяла длинная каменная лестница в сто сорок семь ступеней, на одной из которых, чуть выше середины, сейчас сидел карманник.       «Интересно, не стащил ли этот дармоед чего ещё.» — Хмыкнул он, проверяя внутренние карманы. Пальцы ощупали все, от ножа до ключей от дома, однако, ожидаемо, вещи лежали на своих местах.       Облегченно выдохнув, Жак-Жак лишний раз «прогладил» ладонями старенькое пальто, стряхивая пыль с подола и плеч. Всю жизнь Жак-Жака можно было прочитать в нем, по неумело пришитым пуговицам, что отпадали раз в два года из-за стирающихся ниток, по плотным темноватым заплаткам под рукавами от частого бега, по прохудившемуся локтю на одном рукаве из-за неприятного падения, после которого он пару месяцев воровал одной левой, по градиенту тонов коричневого от выцветших под солнцем плеч к пыльным полам, по петелькам на плечах, что по дорожке из швов переползли на сантиметр ближе к воротнику.       И несмотря на все это, пальто было качественным. Оно выглядело стильно, даже несмотря на последствия починок карманника. Оно хорошо грело в морозные дни и оставляло тело сухим под самыми суровыми дождями, ему не была страшна ни одна из плохих погод Селиса. А что самое главное — пальто принадлежало его отцу.       Почему Жак-Жак был в этом уверен? Он не знал, у него не было ни единого прямого доказательства на руках. Однако, самое первое его ощущение было связано с этим пальто, с его грубой на ощупь, но по-родному согревающей тканью. Словно чье-то объятие. Сколько карманник себя помнил — почти не вылезал из него, от детства, когда укутывался им вместо одеяла, и до момента, когда дорос, чтобы носить, как настоящий взрослый. Вещи, подобные ему, можно даже назвать их «артефактами», не брались изниоткуда. Они обязаны вести к чему-то большему. Доказательством уже этого утверждения были шесть декоративных металлических пластинок в форме ромбов, расположенных на его спине. Странные на ощупь, гладкие и ребристые одновременно, при падении света они покрывались ровными узорами. Жак-Жак мог бы сорвать какой-нибудь ножом, изучить подробнее, или вовсе сдать на металлолом, но так и не решился, из-за сокровенности одежды для себя.       «Замечательно держишься, старина.» — Не найдя никаких растяжек или прорех, Жак-Жак довольно похлопал по рукаву. — «Ничего, ещё сколько переживем с тобой. Главное держись покрепче. И будь таким же удобным для переноски всякого. А я поищу способы тебя подштопать, и средства в том числе.»       Наворованных ценностей в карманах не было — их, вместе с другими стянутыми колечками и часами, Жак-Жак сдал по дороге в ломбард. Один из немногих, где не задавали вопросов. Пачку же сигарет удалось обменять у толстого седоватого мужчины в ковбойской шляпе, что раскуривал её сейчас у подножья лестницы.       «Удачно же мне Шериф подвернулся. А я уж думал, что этот «Антракт» при мне до вечера проболтается. Странно... Свою шляпу за каких-то 139 центровых не снимает, будто у него другой нет, но как выкупить любую сигу, любой марки, — только предложи. И каким образом он бездомный с такими деньгами? Ну, зато не голый хлеб есть буду.» — Подумав об этом, Жак-Жак сунул подмерзшие руки во внешние карманы. В них к прочим покупкам добавился самый дешевый майонез.       В лучшие дни Жак-Жак мог просидеть здесь и подольше, кривя лицо на неприятные места, или засматриваясь на какие-то отдельные памятники истории, до Великого переселения и после, стараясь вытянуть из них хотя бы крупицы интересного опыта, будь то произошедшее с ним, или расплывавшееся слухами по горожанам, из уст в уста.       «Куда бы сунуться завтра утром? Рядом с Августовским лучше не появляться ближайшую неделю... У вокзала под апрель мало приезжих, и то на каждого нерадивого туриста — по три мошенника разных пошивов. От таксистов до продавцов сувениров. Хм-м-м-м...» — Промычал он, поднимаясь с холодного камня и направляя свой взор на панораму города. — «Что ты можешь предложить мне, вечно-серый Селис? Говори со мной.»       Жак-Жак протянул ладонь, тут же подхватывая в неё поток холодного ветра. Его рука, как по доске Уиджа, начала водить по индустриальному пейзажу. Как и в других «основных кубах», крупнейших составных гиперкубов, он простирался до самого горизонта, хотя отсюда и можно было разглядеть начинающиеся возвышенности у противоположной грани. Каждый город, помимо своего официального имени, носили дополнительное, как Новый-Новый Йорк, утянувший за своим предшественником кличку «Большое яблоко». Высокие холмы же, опоясывающие местность, как края тарелки, дали Селису незатейливое прозвище «блюдца».       Селис был огромным городом, для Жак-Жака уж точно. И хоть своими ногами он ещё не успел обойти весь куб целиком, благодаря таким вот посиделкам на возвышенности он мог лучше изучить его. Даже, в какой-то степени, понять.       Палец тут же указал на сердцевину. Овальный «Центральный район». Место, где располагались все основные рабочие места Селиса, будь то офисы различных национальных компаний, филиалы зарубежных организаций, или бухгалтерские и вычислительные отделения. Область, в которой различные сети торопились занять места из-за дешевизны производства и аренды земли. Основная концентрация всей рабочей силы собиралась здесь утром, опустошалась после шести часов дня, и почти не появлялась вне зданий с утра до вечера. Ещё и патрули стражей, ожидаемо, летали по Центральному регулярнее и плотнее. Не подходит.       Небольшое кольцо вокруг него, условное разделение, превратившееся за все эти годы в рынок, что, словно паучья сеть, ловил идущих с работы людей овощами по низкой цене, свежими ягодами из сельских мини-кубов и различным антиквариатом, от старых книжек, до семейной посуды и даже накопленной за годы техники. Его постепенно оттесняли магазины, ледоходами пробиваясь сквозь границу шатров и расширяя рабочий сектор Селиса. С каждым годом зона «внутреннего кольца» становилась все тоньше и тоньше. Не то место, где можно нажиться, да и конкуренты также рыскают — спалят такого же вора при первой возможности, чтобы не делить площадь.       Вокруг внутреннего кольца крупными кусками ложились иные районы — с запада из-за многоэтажек выглядывали ряды старых коттеджей района Синих крыш, славившихся тишиной улиц, комфортностью жилья и заоблачными ценами за проживание. За ним, до самого севера и чуть-чуть на восток, расстилался «Кленовый», он же «новый привокзальный», раза в два больше, с недавно достроенной железнодорожной станцией, облагороженный и ещё не успевший выцвести, как его соседи. Слишком далекий, чтобы Жак-Жак мог добраться до него, прогуляться вокруг и вернуться домой к вечеру, как и его восточный сосед — «Погорельский», официально называемый «Пожарским». Его тонкие жженые башни, словно колья, тянулись к облакам, превращаясь в обугленный частокол. Аварийный район, что был поглощен сильнейшим пожаром из-за какой-то оплошности архитекторов. Чудом огонь не перепрыгнул на соседние районы из-за реки Обь, что отделила пожар от остального Селиса. Сейчас там почти что никто не жил — все горожане переехали в соседний Кленовый, кто-то неспешно занимал малые воздвигнутые заново части «Новопожарского» района, не видного отсюда. И тем не менее, в этом лесу из медленно разрушаемых и перестраиваемых строительных останков то и дело мелькают селисцы, что совсем не похожи на строителей. Так Жак-Жак слышал в сторонних разговорах.       «Не... К этим лишь катить на трамваях, и все-равно весь день потрачу, а добуду в лучшем случае чуть больше, чем на улице Августовского. И черепицей по черепушке получать тоже не хочется. Фигня идея.» — Махнул он, пока взгляд опустился ниже, на три оставшихся района. — «Значит, снова вы? Как я с ваших улиц ещё все ценное не перетащил?»       Ниже района Синих крыш и ближе в сторону Жак-Жака растянулся промышленный Мартыновский, сосредоточение фабрик, с несколькими крупнейшими заводами города, часть которых прекратила производство относительно недавно. Дальше Привокзальный — первый порог вхождения для всех приезжих, коих в последнее время становилось все меньше и меньше, и, по совместительству, родной район Жак-Жака, изученный им сверху донизу. И наконец, на востоке города, между ним и Погорельским — Потемкинский, с виду непривлекательный район с одинаковыми домами, становившийся колыбелью для самых разных слухов, мифов и легенд, от пропадающих людей, до заколдованных дорог, которые нельзя перейти, как бы не старался.       В каждом из этих трех Жак-Жак оставил ни одну вереницу следов, на каждой основной улице мелькнула его кепка-восьмиклинка. Оттого все сложнее было найти себе подходящие «охотничьи угодья». Достаточно крупные улицы, с большим количеством жилых домов на их пути, со всеми необходимыми лазейками для отхода. В лучшем случае таких приходилось по нескольку на район. И больше всего численности потоков набирались в спальных, коими являлись привокзальный, кленовый и потемкинский.       «Привокзальный, каким бы он близким не был, не подойдет... Главная улица слишком широкая. Не разгуляться. Нет таких плотных шествий. Хотя, нахвататься у людей тут можно много чего... Но увы, только ближе к лету.» — Жак-Жак повернулся направо. — «И в Потемкинском уже Степы эти механические вовсю гуляют. Непруха... Если бы добрести до синих крыш, да только с раннего утра поворовать не получится — идти далеко, прятаться тоже негде... Стражи могут поймать, рискованно. Может, успеть на вечернее шествие? В синих крышах, скорее всего, уже и в два часа все дома. Хм...»       С красивых домов взгляд наконец соскользнул на промышленный район, и почти сразу зацепился за стройку — очередное снесенное здание из Мартыновского оградили прочными каменными стенами и ярко-желтыми лентами, территорию наводнили люди в одинаковых серых формах, с оранжевыми жилетами и касками, по многим рабочим, кого Жак-Жак мог отсюда разглядеть, можно было заметить, что они нездешние. Как минимум, крупная их часть. Кажется, в прошлом месяце шли разговоры про «трещину в фундаменте» у какого-то жилого дома, Жак-Жак услышал это на одной из прогулок. Спустя несколько дней после этого произошел демонтаж, и вместе с ним в той же местности стали появляться, по странному совпадению, люди со строгими черными одеждами и неприметными чертами лица. Нездешние, чужие, словно мелькающие в толпах тени, что возникают из ниоткуда и исчезают в никуда. Последнего Жак-Жак заметил ровно перед началом этой стройки, хотя стены и ленты стояли здесь с момента сноса.       Такое происходило не в первый раз, да и пару слушков вор успел словить про этих «ищеек», коих перестройка интересовала далеко не в первую очередь. Конечно, это могли быть представители компаний, да и в стенах с лентами не было ничего подозрительного — не пускать же селисцев прямиком в опасную зону. Да вот только и стражей на такие стройки выделяли больше обычного — несколько строительных и порядка четырех охранных, что истуканами стояли на границах территории, не давая пройти никому, кроме своих. Подозрительно много мер предосторожности. А что, если это часть плана людей из правительства, а весь образ стройки — лишь маскарад для поддержания конспирации? Как бы Жак-Жак не хотел это выяснить, да вот только соваться мимо арматурных колоссов было равно самоубийству — пусть во время дежурных пролетов они склонны филонить, стоит их поставить на исполнение хотелок Смотрителя, и они включатся в действие на все 120 процентов. Оттого вокруг таких мест даже прохожие старались не маячить без лишней необходимости.       «Окей, в трех улицах от строительных работ ловить будет нечего, включая Терещенскую. Один из крупных потоков отпадает.» — Приложив руку к подбородку, Жак-Жак наклонил голову. — «С другой стороны... Раз меньше людей пойдут по той улице, больше скопится на Вершковой и Металлургов. С домами, конечно, там победнее, но... Нет, в принципе улица Металлургов звучит. С тех домов, с этих... Даже немного с привокзального. Там и стражей обычно поменьше, к тому же стройка стянет какую-то их часть... Да. Да! Там то я завтра и половлю.» — Опустив глаза на край района, Жак-Жак хмыкнул ещё раз. — «И по границе Мартыновского сегодня стоит прогуляться. Одно место проверить. Звучит как план.»       Кисть, на которой можно было увидеть каждое сухожилие, заколола от холода. Жак-Жак встряхнул её и убрал в карман. Этот ответ города он принял, как хороший, после чего бросил на его панораму последний взгляд. Иногда, наблюдая за ним отсюда, с возвышения, он чувствовал себя маленькой рыбой в большом аквариуме. Даже несмотря на просторность и «варианты похуже», вроде мини-кубов, жизнь здесь все ещё не могла сравниться с открытым океаном. В глубинах этих монотонных многоэтажек он когда-нибудь утонет, а никто даже и не узнает, что он здесь раньше плавал. Впрочем, эту мысль Жак-Жак гнал каждый раз, когда она всплывала в его разуме.       «Нет времени на меланхолию, нужно домой. Я ещё не завтракал.» — Хмыкнул он и развернулся, оставляя дымящиеся трубы, сети проводов и формы зданий с прямыми углами позади. — «Финишная прямая, осталось только пересечь вокзал.»       С уверенностью Жак-Жак шагнул на новую ступень.       Так получилось, что квартира, которую он снимал у Пита, почему-то была куплена на самом краю Селиса, в когда-то престижном ряде новостроек, что быстро потеряли свой статус с зарождением Кленового района, превратившись в ещё один отшиб. Чтобы добраться до родного подъезда, Жак-Жаку каждый раз приходилось идти сквозь один из немногих выходов «на свободу». Иронично.       Глаза без энтузиазма окинули Селисский железнодорожный вокзал, длинную красно-желтую постройку в форме цифры 1, с неизменными узорами на квадратных колонах, с башенкой в центре и её потускневшим куполом, и с длинным темным шпилем. За последние несколько лет он отпечатался в памяти, прибавившись к вещам, что не менялись в городе. Жак-Жак никогда не был внутри — каждый раз его отпугивали металлические детекторы. Во многих кубах их, по слухам, заменили небольшие стражи, что глазами сканировали людей в очередях. В отличие от них, статичные рамки никуда не двигались, а потому не угрожали сохранности секретов вора, пока он не решит шагнуть внутрь. По обыкновению, Жак-Жак протопал на холодные людные перроны, в которых суета начиналась лишь с появлением нового поезда. Как, к примеру, сейчас: черно-красный экспресс проскрипел по рельсам и остановился в ожидании новой отправки. Вслед за ним стянулись пассажиры, открывая дорогу вору. Мельком он попробовал заглянуть внутрь, но увидел лишь свое отражение в окружении силуэтов пустых коек.       Путь Жак-Жака пролегал по надземным переходам, что скобами соединяли бетонные платформы. Топая к такому, он редко смотрел по сторонам — люди все свои важные вещи держали либо по сумкам, либо в руках, а потому «сканировать» их было бы бессмысленно. Да и собирались они небольшими группами, а не огромной толпой, в которой скрежет вечно-ходящих товарных поездов и гудки локомотива с легкостью скрыли бы шелест ворованных купюр. Стандартных плащей тоже было куда меньше — главенствовали наряды свободные, легкие, в ярких пляжных раскрасках и с декоративными карманами.       «Счастливчики. Хоть продышатся нормальным воздухом. Увидят мир вне этой обители серости.» — Угрюмо подумал Жак-Жак, возвращаясь взглядом к камню под ногами. Он надеялся обнаружить уроненную «лицовку», «левитанку» или что ценнее, но, как на зло, сегодня вокзал был чище некуда. — «А ведь кто-то здесь наоборот — приезжий.» — Отшатнувшись от пары приближающихся шагов, Жак-Жак проводил взглядом торопящуюся семейную пару. — «Вон как спешат занять свое место в этом громадном механизме. Им что тут, медом намазано?»       По инерции, карманник продолжил идти, не отрывая взгляда от туристов, пока не врезался во что-то твердое и неподвижное. Тут же отшатнувшись, он отряхнул руку и поднял взгляд, готовясь покрыть матом бетонную колонну, но сразу же замер.       Он столкнулся с человеком, притом — далеким от обычного селисца. Об этом крикнул не костюм, не обувь, не аксессуары, что обычно первым привлекали глаз вора, но серебристые волосы, сбритые до единички на одной половине головы и опускавшиеся ниже подбородка на второй. Таких причесок и подобных им он не видел даже по телевизору, и меньше всего ожидал встретить на выезде из города. Сбитый с толку, он даже не подумал уйти прежде, чем незнакомец повернулся к нему. Вслед за серебряными волосами последовал косой шрам через все лицо, от лба до левой щеки, и два розовых глаза. — Аккуратней, молодой человек. Так недолго и травмировать кого-нибудь. Мы же не хотим... — Его взгляд мигом окинул всего карманника, однако также замер, стоило ему дойти до лица Жак-Жака. Слегка прищурившись, человек наклонил голову, после чего повернулся полностью и спросил. — ...Вам не кажется, что мы уже виделись раньше?       Эта фраза, вместе с появившейся ухмылкой, заставили селисца прийти в чувства. Люди с такой необычной внешностью не ходят одни, наверняка рядом есть какой-нибудь телохранитель, готовый скрутить его за это столкновение. Нервно оглянувшись и пробубнив «тебе показалось», он торопливо двинулся к надземному переходу. Жак-Жак отвернулся, поднял взгляд и вновь встретился с двумя розовыми глазами. Он стоял на том же месте.       «Какого...» — Простите за грубость, у вас очень необычное лицо. Эта чистая кожа, острые скулы, у щекастых лежебок из офисов такие — редкость. Такие трудно спутать, знаете ли. — Парень, а это, судя по всему, был именно парень, положил пальцы на подбородок, элегантно опираясь рукой на руку. Будто рассматривал не карманника в старом подшитом костюме, а какой-то экспонат. — Извините, я спешу. — Уже тверже проговорил Жак-Жак, чувствуя странную неприязнь у себя в груди, после чего шагнул в сторону от незнакомца. — Какие скулы...       Пару шагов и вор вновь встал, наблюдая все того же человека на все том же месте.       «Я... Куда-то тороплюсь, ведь так? Нет, может... забыл что-то сделать? Хм...» — Подумал он, вопросительно смотря то на нужный ему переход, то на самого незнакомца. И, как бы этого Жак-Жак не хотел, но его глаза все же зацепились за образ, фокусируясь на его деталях.       Сразу же в голове сформировались несколько выводов. Во-первых, цвет волос — точно не натуральный. Красится. Да и в глазах носит линзы, будь это для красоты или привлечения внимания. Макияжа не заметил, подозревая лишь наличие подводки на глазах. Шрам выглядел достаточно реальным.       Во-вторых, почти никаких украшений — ни колец, ни браслетов, ничего сверх ценного, что было бы заметно сразу. Исключение — серьга-протяжка в форме сердца на левом ухе, без драгоценных металлов. Не носит, чтобы не украли, или просто не любит кичиться?       В-третьих, со всем образом незнакомца происходило что-то неестественное. Вместо ожидаемого делового комплекта из рубашки, пиджака, брюк и длинного плаща, гардероб незнакомца состоял из двух различных костюмов, сшитых ровно посередине — шоколадно-фисташковая палитра одежды чередовалась в шахматном порядке на каждой половине, будь то свитер с закатанным, по какой-то причине, правым рукавом, или брюки, одна штанина которых была уже другой и красовалась разрезом почти на всю гладкую лодыжку. Даже туфли словно вылезли из коллекций двух отдельных модельеров. За что бы карманник не пытался зацепиться, спотыкался то о необычные вырезы, то о различные материалы, от бархата до шелка, то о несочетающиеся узоры, все больше погружаясь в замешательство       «Прямо не костюм, а найди 12 отличий.» — Подумал Жак-Жак, опуская брови все ближе к глазам. Внутренний счетчик ценности дал сбой. — Ах, нет, нет. О чем это я. — Серебристый усмехнулся и провел ладонью перед лицом, будто бы смахивая мысль прочь из головы. — Спутал все в клубок, простите. Этот воздух так дурно влияет на меня, столько грязи, столько тяжелых металлов. Того и гляди... Потеряю сознание и упаду прям тут в беспамятстве. — Незнакомец закатил глаза и вновь посмотрел на вора с прищуром. — Нужно быть счастливчиком, чтобы не обзавестись угрями и дерматитом с такой-то атмосферой. Они бы сильно не пошли к вашим впалым щекам.       Вор в ответ лишь неловко пожал плечами, осторожно отшагивая назад. Во всем костюме едва-ли находилась хотя бы одна симметричная часть. В какой-то степени это могло быть фешн-решением, однако сделанное с такой дотошностью и не вызывающее дискомфорта у носителя... Да даже взять перчатки. Жак-Жак понимал их пользу, особенно когда не хочешь проморозить руки или оставить отпечатки пальцев, но даже они были иррациональными — одна покрывала лишь кисть и не имела пальцев, а вторая, почти как у дам, закрывала все и залезала под рукав свитера. Какая у этого могла быть польза? И ведь из-за пошива их даже не поменять местами. Неестественность, что противоречила каждой известной Жак-Жаку норме, вызывала не привычное отвращение, но какую-то нелегкость, нервное покалывание в пальцах.       «Ненормальный, по-любому. Чье он внимание хочет привлечь таким нарядом?» — Думал он, избегая взгляда глаз, что пристально смотрели на него, сверлили насквозь. — «И что за манера речи такая? Угри? Щеки? Кто обращает внимание на щеки случайных прохожих? Нехорошо, на психа наткнулся, нужно уходить.»       Жак-Жак помнил, как читал про перфекционизм в острых формах. Это была случайно открытая страница какого-то научно-популярного журнала, взятого в будке для книгообмена. Там приводился пример с ведущим детского шоу, что держал свой дом в симметрии вплоть до ворсинок на коврах. Как же тогда можно было назвать это чудо? Обратный перфекционизм? Ассиметризм? В любом случае, вору не хотелось иметь с подобными людьми ничего общего, потому он в очередной раз попробовал избежать разговора и отойти подальше. Незнакомец, в свою очередь, совсем не торопился отпускать Жак-Жака, с легкостью преградив его дорогу. — Большой город — большие заботы, м-м? Совсем нет времени остановиться и прочувствовать момент. Куда же вы так бежите? Или может... От чего-то? — Вновь застыв, карманник хмыкнул, на что ассиметричный парень лишь усмехнулся, слегка наклоняясь назад. — А может, дело в нервах? Что-то давит на ваши плечи и подгоняет торопиться? Боже, такое серьезное личико, будто кто-то умер. А по симметрии и чертам — ну прям законопослушный гражданин! И что же может беспокоить такого? Где успели напакостничать? — Серебристый сделал шажок поближе. — За проезд платим? От налогов не уходим?       Ещё пара шажков, и незнакомец приблизился настолько, что Жак-Жак больше не смог избегать его лица. Хитрые глаза с интересом бегали от одной детали вора к другой. Пышные ресницы периодично хлопали, словно по таймеру. В сочетании с округлыми бровями, отсутствием какой-либо растительности на лице и будто бы подкрашенными губами, они придавали ему странную женственность, от которой лицо селисца неосознанно сморщилось. С самодовольной ухмылкой, тот приложил ладонь ко рту и полушепотом добавил. — ...По карманам чужим не шаримся?       Не то от поведения незнакомца, не то от его смелой догадки, но что-то ткнуло в нервный пучок внутри карманника, заставив его вздрогнуть. Глаза, до этого просто казавшиеся странными, внезапно приобрели во взоре Жак-Жака какой-то жуткий блеск. Он даже мог увидеть в них свое нехарактерно-нервное отражение. Он заикнулся, попробовал что-то выдавить в ответ, но незнакомец прервал его странным свистящим смехом. — Фхе-фе-фе-фе! А чего это вы, гражданин, такое лицо скорчили? — Все никак не унимался он, довольно отдаляясь и проводя подкрашенными ногтями по воздуху. — Вскрыл все ваше нутро, да? Оп, вы попались на крючок. Ну теперь держитесь, не отстану от вас, пока всю незаконность из вас не вытряхну! — Это уже было похоже не столько на обычную речь, сколько на баловство родителей, играющих со своим ребенком. Неуютность и непонимание, смешиваясь с осознанием этого, медленно перерастали в нечто более знакомое, закипающее под ехидный смех серебристого. — Видели бы вы сейчас свои виноватые глазки! Фе-фе-фе!       «Вот же прилип...» — Жак-Жак тяжело выдохнул. Одно дело — поучать мелких желторотых воришек уму-разуму, другое — когда вокруг пальца крутят им. — «О каком расстройстве вообще идет речь? Хмырь это очередной, павлин напыщенный. Небось, такой же мажор, как и те толстосумы из Октября. Простые люди им забавными кажутся, видите ли, посмотрите только.»       Жак-Жак выпрямил спину, расправил плечи, взором бегло окинул перрон вокруг — никого, кто следил бы за действием серебристого. Никого, кто стоял бы рядом. Более того, почти все уже собрались у входов в вагоны и отбивали свои билеты у проводников. Он и незнакомец были одни, в отдалении от толпы, и даже окуляры стражей поблизости не светились.       Взгляд вернулся к парню, что продолжал о чем-то подшучивать, манерно жестикулируя. Женоподобный образ, элегантное, хрупкое строение тела, отсутствие какого-либо оружия при себе, даже рост — незнакомец был чуть ниже Жак-Жака, может на сантиметр-два. Все ещё делало его меньше. По всем признакам слабак. Карманник хмыкнул. — Значит так, цветастый, во-первых — ебало завали. — Подал голос Жак-Жак, так уверенно и угрожающе, как только мог. Незнакомец замолк. — Воровство, нутро — тебе заняться нечем? Профайлер херов, я хуею. Сам встал посреди перрона, ворон считаешь, на лица засматриваешься — здесь люди ходят. Эго сдуй и встань с краю, как положено. Во-вторых — тебя, видимо, родаки недостаточно ремнем хлестали, но может им следовало, вбили бы хоть в твою крашеную башку, как себя на людях вести. С таким поведением кто-нибудь начистит твою самодовольную морду, рано или поздно, усек?       В дополнении, Жак-Жак попытался похрустеть кулаками, однако суставы, как на зло, не издали ни единого щелка. Проследивший за ними асимметричный парень перестал улыбаться, поднимая взгляд на Жак-Жака. — Под «кто-нибудь» вы имеете ввиду себя? — Может и себя. — Кивнул Жак-Жак, сплюнув на землю. В голове он уже праздновал победу. — Да только я сегодня добрый. Так что живи.       «Будешь знать свое место, педик.»       С этой фразой на уме Жак-Жак приготовился обойти его и двинуться к переходу, но «проученный» парень вновь засмеялся. Очень легко, чем-то напоминая уханье совы, или щебетание какой-нибудь крупной птицы, заставив все чувство гордости осесть внутри Жак-Жака. Вслед за смехом, незнакомец улыбнулся, сильнее прежнего. В его зрачках блеснул уже другой интерес. Положив свои кисти на двухцветный ремень с изображениями китов, он вновь заговорил: — Ах, драки захотелось? В общественном месте? А ты не думал о стражах неподалеку? О куче свидетелей? О последствиях? У драк их много, каждое — неприятнее предыдущего. Нужно помнить это, прежде чем махать кулаками. Как и то, что не стоит недооценивать людей. Особенно, когда ты в подобной физической форме. — Слегка нагнувшись, незнакомец, посмеиваясь, ткнул в худой живот кареглазого. — Посмотри на себя — кожа да кости. С таким-то телом государству не послужишь. А ты в мордобой лезешь. Ну не забавно ли? Ути какой, маленький уголовничек...       Опешивший Жак-Жак даже не сразу понял, что произошло. И лишь второй тычок привел его в чувства. С третьим, возмущение и ненависть внутри не просто забурлили — они закипели, доходя до самого мозга, заливая взгляд красным.       «Что он вообще может мне сделать?» — Промелькнула мысль в его голове. — «С чего он вообще думает, что ему позволено так безнаказанно себя вести? Может, в европейских странах, или откуда он там сунулся, это и поощряется, но не здесь. Ох, не здесь, и не со мной.»       В гневе, Жак-Жак оттолкнул руку, бросился вперед и ухватил серебристого за воротник, готовый как следует встряхнуть его. А может даже и проехаться по его напомаженному личику, может добавить к косому шраму ещё парочку «напоминающих.» — Ты быстро перешел на «ты». — Процедил он.       Ассиметричный, в ответ, положил кисть на руку Жак-Жака, и сжал. По ощущению, продавил чуть ли не до самой кости. Мгновенно онемевшие пальцы не успели распуститься, как следом, легким движением, схваченную руку вывернули. Осознавая боль на ходу, Жак-Жак не успел даже ойкнуть, когда незнакомец потянул на себя. Карманник подался вперед и свалился на колено, чувствуя, как вместе с рукой из своего места вот-вот выскочит и вся лопатка. Каждую мышцу заполнило напряжение, готовое лопнуть их, как натянутый трос. От внезапности Жак-Жаку перехватило все дыхание, не давая отпустить даже малейший вскрик.       С трудом, он поднял взгляд. Ассиметричный стоял, как и раньше, без каких-либо изменений. Даже его кисть выглядела спокойной, словно не чью-то руку свернул, а взял книжку, или бокал дорогого вина. Его взгляд... Нет, все лицо не ощущалось естественным. В нем не отражалась ни одна эмоция, как у куклы. И эти радужки... только сейчас Жак-Жак заметил, что в них будто и зрачков не было.       Серебристый не торопился его отпускать. Даже больше — когда Жак-Жак потянулся к пальто, чтобы выхватить нож, он резко сменил хват и повернул всю конечность так, что вора выгнуло в спине, подставляя его болезненную физиономию к спокойному, неестественно умиротворенному лицу незнакомца. Лицу, в котором не двигался ни единый мускул. Человек наклонился к нему, сохраняя на себе ту злосчастную полуулыбку. Затем, он зашептал: — Ну как, сорвиголова, стоило оно того? Почувствовал себя крутым? — Жак-Жак замотал головой, чувствуя, как с трудом пульсирует кровь в пережатых артериях. — И куда тебя привело это хамство и грубость? — Я- — Может, мне забрать эту руку? Сохранить себе на память? Тогда она не сможет лазить по чужим карманам, замахиваться на законопослушных граждан. Между прочем, это практиковалось в законах древних стран. Что думаешь, м-м? — Не надо. — Промямлил Жак-Жак, понимая, что не чувствует своих пальцев. — Ты, помнится, решил дать мне урок. Давай я тоже попробую. Насилие порождает только большее насилие. Разве тебя не учил об этом папочка? — Жак-Жаку показалось, что он не ощущает дыхания незнакомца. — Впредь будь законопослушным гражданином. Тогда тебя не настигнут последствия твоих действий. Понял меня? —  Палец второй руки почти механически приблизился к лицу Жак-Жака, надавливая на его нос и заставляя кивнуть. — Молодец.       Незнакомец разжал руку, и Жак-Жак тут же свалился на спину, хватаясь за предплечье, словно в страхе потерять. Убедившись же, что рука все ещё на месте, Жак-Жак стал растирать болезненный синяк сквозь рукав пальто. Кисть порозовела от притока крови, её наполнил неприятный жар. С опаской, он посмотрел на незнакомца, что продолжал наблюдать за ним, положив подбородок на ладонь. Насмотревшись же, серебристый с легкостью выпрямился и отряхнул свои брюки, после чего дружелюбно улыбнулся и произнес: — Постарайся не забывать этот опыт, малыш. Надеюсь, ты усвоишь мой урок из этой встречи. А теперь прошу простить — тороплюсь на поезд! — С легкостью, он развернулся и шагнул в сторону толпы у экспресса, насвистывая какую-то мелодию так, будто бы сейчас не произошло ничего выдающегося.       «Какого хуя...» — Жак-Жак неуклюже встал на ноги, восстанавливая дыхание и нервно осматривая помятый рукав. Вор был в секунде от того, чтобы броситься в бегство до самого дома, однако сдерживал себя, игнорируя сдавливающее чувство ниже кисти, и холод от копчика до затылка. Шестерни в его голове раскручивались, отходя от стресса и вновь переваривая эмоции. С ними, Жак-Жак понял, что больше, чем его рука, болит его ущемленная гордость. — «Ну нет, один раз выкрутил кого-то и думаешь, что победитель по жизни? Нет-нет-нет, так просто я тебя точно не оставлю.»       Опытные глаза вора тут же зацепились за знакомое очертание кошелька, край которого выглядывал из заднего кармана серебристого. Для Жак-Жака стащить такой было бы детской игрой, даже одной левой, если бы её не передавили. И его владелец, на удачу вора, будто бы позабыл о нем, сконцентрировав свое внимание на поезде. По отработанной тактике, Жак-Жак тихо подкрался к нему, на достаточно короткую дистанцию, приготовил руку и моментальным движением выхватил предмет, тут же разворачиваясь и ретируясь прочь. Улов тяжело сидел в правой ладони, отчего карманник довольно усмехнулся.       «Пусть запомнит этот опыт, лох цветастый.» — Довольно поднял голову он, замечая в отдаленной толпе у поезда едва-различимый силуэт асимметричного незнакомца. — «...И все же далеко он, если сейчас попробую стянуть тот кошелек, то заметят. Или и вовсе он быстрее сядет на поезд, чем я отберу. Вот же зараза...»       Пустой правой рукой карманник ударил по перилам надземного перехода, наблюдая, как его цель, со столь желанным кошельком в заднем кармане, продвигается по короткой очереди внутрь. А ведь жаль, сколько денег могло бы быть внутри.       «Не очень-то и хотелось.» — Буркнул напоследок Жак-Жак, пиная какой-то камешек и направляясь дальше по своей дороге.       Остановившийся где-то вдалеке незнакомец с необычной раскраской одежды посмотрел вслед ему, переводя взгляд с очертания вора на светящуюся светло-голубую бабочку, что сидела на его руке. Бумажник лежал там же, в заднем кармане, словно его никто и не воровал. — Некоторые люди слишком глупы, чтобы понимать с первого раза. — Вздохнул он, после чего насекомое исчезло в появившейся из-за спины темной дымке, невидимой для обычных глаз, а сам незнакомец последовал дальше. Контролер отщелкивал предпоследний билет, ещё один человек и очередь дойдет до серебристого пассажира. — В таком случае помянем его недалекость тремя- М? Что? — Когда он уже приготовился к посадке, в кармане завибрировал мобильник. — Алло, Кавински слушает... В смысле подойти? Куда? Ничего не знаю, я на миссии, встретимся как-нибудь через годик, пок— А? Уже согласовал? Боже, вы не могли предупредить раньше? Вот же...       Парень вздохнул, после чего посмотрел на билет и, подойдя к одному из ошивавшихся на перроне бездомных попрошаек, сунул бумажку ему в руки. — Видишь тот поезд, приятель? Предъявишь это контролеру вместе с пропуском. Тебя отведут в личное купе, на нем уедешь до следующего куба. Все найденные внутри ценности можешь использовать, чтобы выбраться из своей жизненной клоаки. Запомнил? — Недоумевающий взгляд уставился прямо в лицо незнакомца. Обросший грязный человек медленно покивал. — Вот и славненько. А теперь беги быстрее, пока твой второй шанс не уехал. И выкинь весь свой мусор — дальше он тебе не понадобится. Считай, сегодня твой второй день рождения.       Даже не удосужившись проводить бездомного взглядом, асимметричный парень зашагал прочь с вокзала, продолжая обсуждать по телефону детали небольшого, хоть и срочного дела. День обещал стать длиннее, и в несколько раз суетливее, чем планировался изначально.

***

      С приближением одиннадцати часов, присутствие редкого апрельского солнца стало уверенней. Оно насыщало траву цветом, камни — теплом, и даже ветер становился чуть приветливее, хоть все ещё и кусался за открытую кожу. Даже потускневшая шестиэтажка на отшибе внушала чуть меньше тоски своим видом.       В редкие дни Жак-Жак задавался вопросом: почему Пит не избавился от этой квартиры в период активного заселения Кленового, почему оставил себе номер в человейнике вдали от цивилизации? И догадки в голове всплывали разные — «не смог продать»; «оставил из-за прогрессирующего маразма»; «сохранил, чтобы прятаться от городского шума». Однако, какими смелыми бы они не становились, все из них оставались лишь гипотезами. Спрашивать напрямую Жак-Жак счёл, во-первых, небезопасным, во-вторых — банально скучным. Ответ по типу «ещё не выплатил ипотеку, вот и оставил» мгновенно бы убил всю интригу одиноких апартаментов, а их в жизни вора и так было с пригоршню.       Считая шаги, Жак-Жак забрел под покров огромной прямоугольной тени, и лишь после знакомой трещины в асфальте поднял глаза. — Ну привет, немилый дом.       Старая синяя табличка со знакомым адресом «Неразлучников, 25», старые 8 ступеней до входа в подъезд, старая обожжённая заходящим солнцем стальная дверь.       Перед Жак-Жаком к небу тянулось серо-голубое панельное здание, краска на котором уже успела потускнеть и начать отшелушиваться. Это не выходило из нормы, более того — в некоторых частях Селиса можно было встретить жилища в более плачевном состоянии: полуразрушенные, затопленные, поросшие зеленью, с пучками рваных проводов и обваливающимися кирпичами, без электричества и отопления. В каких-то Жак-Жак даже жил, до встречи с Питом. В сравнению с такими, «нормы» для выживания хватало с достатком.       Только для выживания.       Характерный писк домофона, и Жак-Жак уже взбегает по пролетам мимо чистых стен. Их покрасили недавно, но в уголках уже плесенью разрастались грязные почеркушки, невыразительные матерные граффити и прочие следы подросткового бунтарства. К середине лета весь подъезд будет исписан юным голосом, пока вновь не исчезнет под малярным валиком.       За одинаковыми дверями не видно внутреннего мира, не видно людей с их маленькими комфортными жизнями. Все, что может вор, это предполагать, рисовать воображаемые квартирки, быт по фен-шуй, дутые кресла, душ с напором и покрытый узорной скатертью стол с конфетами и фруктами. Он часто погружается в эти размышления, так как знает, что ничего из этого не ждёт его за собственной дверью на последнем этаже. Вот, кстати, и она.       Ключ в скважину, пару щелчков, и он дома.       Квартира Жак-Жака всегда встречала его запахом извести, едва ощутимым. В отсутствии других ароматов его нельзя было не заметить. По обыкновению Жак-Жак снял обувь и закинул на старенький обувной ящик у входа. На его поверхности накопились грязные отпечатки подошв, от которых нужно будет избавиться к следующей проверке Пита.       По пустому коридору, ведя рукой по шершавым, потёртым и лопнувшим на углах обоям, Жак-Жак прошел прямиком на кухню. Скромный интерьер из белого минималистичного стола, пары стойких табуретов, один из которых покрылся пылью, небольшого пустующего холодильника, а также газовой плиты и тумбы с раковиной. Все они встретили Жак-Жака в его первый визит сюда и почти не изменились с тех пор. В середине дня в помещении тускло, хоть окна и не застилают шторы. Здесь Пит обоями не расщедрился, оттого внутри почти не за что было зацепиться глазу — только за царапины на темном линолеуме, или за растрескавшуюся краску на мебели.       По обыкновению, Жак-Жак развернул кепку коротким козырьком назад, запихивая под неё неровную челку, а следом закатал рукава. Пришло время готовить.       Шесть спичек в коробке, одна уходит на поджег плиты. Вода из крана неспешно закипает в единственной маленькой кастрюле, за это время можно достать единственную ложку. Подержать синяк на руке под ледяной струей, нарезать самые неказистые бутерброды, которые Жак-Жак только видел. Отопление отключили ещё на прошлой неделе, потому приходится держаться поближе к синим огонькам, иногда развевая призрачный пар ладонями. Немного посомневавшись, он досыпал в кипяток риса, для минимальной гущи, затем — содержимое одного супового пакетика. Вот и трехзвездочное блюдо на одно лицо. Пока доваривался бульон, Жак-Жак провел лезвием по ладони, замечая, как оно цепляется об кожу. Затупилось, нужно будет подточить.       Завтрак сопровождает тишина, густая, как воск. Никаких звуков из других комнат, никаких шумов из соседних квартир. Все на работах, кроме него. Лишь хлюпы ложкой из единственной фарфоровой миски не позволяют звону в ушах взять верх. Никаких лишних мыслей — только бы поскорее допить пересоленную жижу с ароматом курицы. После трапезы желательно сразу все отмыть — если оставить странные разводы от специй хотя бы на пару часов, потом придется с огромным трудом отскребать от них посуду. Из крана дает тепловатая струя. Скоро горячую и вовсе отключат на пол месяца, так что нужно пользоваться, пока можешь.       На улице нарастающей дугой прогудел чей-то мотор. Жак-Жак поднял взгляд на приоткрытое окно. Видимо, мотоциклист, они нередко шумят на внешнем круге. За ним последовал ещё один.       «Опять к заезду готовятся? Я думал, в этом году его отменили.» — Задумчиво хмыкнул Жак-Жак, быстро стирая грубым полотенцем влагу с кастрюли. Ему послышался нарастающий третий рев, что вот-вот собирался миновать его дом. — «Это что, уличную гонку устраивают? Блин, нельзя пропустить!»       Руки ускорились, а через миг и вовсе бросили на тумбу наполовину сухую посуду, и Жак-Жак в два прыжка вылетел из кухни, миновал спальную, сразу к пустому балкону. Открыть ручку, отворить, шагнуть носками на каменный пол. Жак-Жак перевесился через перила, но на улице уже растворялись пылевые облачка. Гонщики пропали из виду, все ещё ревя двигателем где-то вдали. Со вздохом, он стукнул по ограждению.       «И вновь упустил, да как же так?» — Жак-Жак с досадой сложил руки на арматурном заборчике. — «...Ну, зато погода налаживается. Май обещает быть теплым.»       На дворе конец апреля. В другие года город заметало бы периодичными метелями ещё недели две-три, а то и до первого июньского воскресения. Но сугробы уже сползли, отсчитывая дни в самых темных уголках. За то, что ты окоченеешь при выходе из дома и пропадешь в снегу, теперь можно было не беспокоиться. Жак-Жак даже запрятал в пыльные углы шкафа свой импровизированный набор для зимнего выживания, надеясь, что его не придется преждевременно распаковать обратно. Почки на деревьях лопаются, как попкорн, озеленяя одни лысые березки за другими. К концу мая часть районов завалит тополиным пухом, а он Жак-Жаку уже не так страшен. Прохладный ветер вновь метит в лицо, и Жак-Жак прикрывается от него высоким воротником.       С шестого этажа из здания на холме открывался просторный вид, да вот только смотреть было не на что — город, город, и ещё раз город. Лучше, чем с лестницы, видны дымящие трубы заводов, да смутные очертания северных холмов, только и всего. А из ближайшего — только здание напротив, рекламный щит справа и улица, сгибающаяся по обе стороны за зону видимости. Невзрачное место, да и в городе почти ничего не происходит. По крайней мере, на первый взгляд.       «Врешь ты мне, Селис, ох, врешь. Не можешь ты быть таким скучным.» — Жак-Жак стер прохладу с лица, опуская взгляд к дороге. — «Хранишь свои тайны, никого не подпускаешь. Большие, малые, средние — что-то должно быть. «Темный Селис», то, что скрыто от обычных горожан. Дай только время — и ты услышишь обо мне, как о сенсации с первой страницы.»       «Темным Селисом» была его личная идея, завязанная на подноготной этого куба. В том, существует ли он на самом деле, Жак-Жак даже не сомневался — каждая компания или заведение хранит массу историй, о которой знают единицы и даже не догадываются все остальные. А что есть город, если не одна крупная компания? Конечно, этой самой части у такого выверенного куба, как Селис, могло и не быть, но Жак-Жак хотел верить в ее существование. Надежды на «Темный Селис» с тайными заговорами, скрытыми от обычных людей событиями и, возможно, неочевидными социальными лифтами не давали Жак-Жаку разочароваться в этом месте окончательно. О нем свидетельствовали и слухи о людях в черном вокруг селисских строек, и легенды Потемкинского района, и таинственные люди из Погорельского. Даже мелкие инциденты, иногда проявлявшиеся в пленке его быта, подпитывали эту веру.       Каждый из инструментов или ресурсов, что он носил с собой в подшитых внутренних карманах, были небольшим кусочком надежды на «Темный Селис». Со своими историями в карманах покоились поддельные купюры, наворованные настоящие деньги, коробок с уже пятью спичками и ключи от квартиры. Корсиканец с неизвестными инициалами и вовсе был с ним столько же, сколько и отцовское пальто — Жак-Жак сразу же нащупал его в кармане, им же долгое время срезал свои копны, пока не стянул из женской сумки небольшие ножнички. Дешевые игральные карты из одинокого киоска в Мартыновском, в которые Жак-Жак несколько раз выигрывал деньги и еду у парней из подворотен. Пара стальных кастетов-колец, удачно попавшиеся под руку среди последствий барного побоища, у одного из вырубленных пьяниц. Неплохо утяжеляли кулак и хорошо устрашали врагов. Небольшой набор из самых элементарных стареньких отмычек, что удалось купить по дешевке на рынке «внутреннего кольца» у какого-то дедушки. Он объяснил владение ими работой механика в молодости и ржавой дверью гаража, а Жак-Жак заверил, что покупает из-за часто заедающего дверного замка. Оба повода, конечно же, были ложью. И такие вот незначительные кусочки лепили образ, что совершенно не попадался на глаза при простом взгляде и размеренной жизни «по правилам». — Ничего... — Проговорил уже увереннее и вслух Жак-Жак. — Только бы увидеть тебя, теневая сторона... А там уже справлюсь. Доберусь до самого ценного. Выберусь. Вырвусь из этого города. А затем пройдусь по этим улицам. Буду щеголять в дорогой одежде, курить золотые сигары. А им останется только хлопать глазами, пораскрывав рты. Смотреть и завидовать тому, на кого раньше косились. — Наклонив голову, он заметил идущую мимо горожанку. — Может, тогда и девушку себе найду... А может даже и две.       Глаза зацепились за поток длинных красных волос, таких ярких на фоне пыльного бетона. Она куда-то торопилась, следуя за крепким грубым мужчиной в возрасте — судя по всему, отцом. Лица её не разглядеть из-за угла, однако робкая походка, простое нежно-белое пальто, как сливки, да и сам цвет и форма прически, словно язык назревающего пожара, уводили внимание за собой. — А впрочем, зачем две... Хватило бы и одной, тихого типа. Знающей много хороших историй, чтобы вечера коротать без скуки. Может, умеющую готовить, чтобы хвалиться ей перед другими. Да глаза побольше. Тело, как у солистки с тех постеров «Ok Goodnight». И богатых, но не властных родителей. Хотя нет, я ведь уже сам буду богатым, зачем мне толстосумы... Искать партнёра из мажоров — все равно, что копаться в мусоре.       За женским образом Жак-Жак проследил, будто прикованный к ней, как к спасительной сигнальной ракете. Надеялся, что она обернется, что он запомнит её нос, скулы, форму подбородка. И если они ему приглянутся — может, даже сможет отыскать потом. Но горожанка исчезает за поворотом, и улица Неразлучников вновь превращается в скучную, безжизненную инсталляцию.       «Ах, если бы сбылась моя мечта...» — Процитировал он в голове, выпрямляясь и зашагивая обратно в квартиру. — «Но я не в сказке. Я в спальне. И мне пора досыпать.»       Единственная полноценная комната хоть и была заметно шире, но наполняли её только пыльный шкаф, тумба в углу, с несколькими пожелтевшими книжками и закрытыми на ключ ящиками, а также кровать — из тщательно отобранных сухих листьев, накрытых покрывалом. Вот и все апартаменты. Вот и вся «цивилизованная жизнь». Кепку, по обыкновению, Жак-Жак забросил на прямоугольный ящик, а сам аккуратно опустился на свою жестковатую лежанку, стараясь не распихать листья. Рука легла под голову вместо подушки, и Жак-Жак расслабился, закинув ногу на ногу.       «Спасибо хоть за какие-то обои, Пит.» — Хмыкнул он, поднимаясь взглядом по осенним узорам с кленовыми желто-красными листьями, вывернутыми лианами хмеля и его характерными шишечками, что повторяющимися паттернами окрашивали все стены вокруг. Лишь потолок оставался таким же невзрачным, как и кухня. — «Прилепить бы фотографию какую-то на него? Да только какую... Может, вырвать страницу с антуражем Космического музея? Или каньоны Ред Дона поискать в журналах? Определиться бы...»       Приевшийся узор или плита, покрытая известью — вот и весь выбор, на что засматриваться перед сном. Два вида, что оставались такими даже в его прошлых ночлежках, до начала съема этой квартиры. Застывшие изображения, в которых не происходило ничего нового, пройди хоть год, хоть пять, хоть десять. Такие же застывшие, как и полки продуктовых, пустые улицы, индустриальные университеты, а также бесконечное море людей в одинаковых костюмах, прожигающих жизни за компьютерами и бумажками. Такие же неизменные, как виды на застройки, не вносившие в бетонный лабиринт ничего нового. Жак-Жак успел привыкнуть к этому, но не полюбить.       «Многие даже не понимают, насколько этот город «серый». Они отмахнутся солнечными днями, или парой новых деревьев в аллеях, и продолжат отвлекаться от мира вокруг бесконечной работой, делами, вечерними новостями, свежими выпусками газет, пивными пятницами, походами в бильярд или кино по красным дням календаря. А между тем жизнь проходит мимо, ещё одно здание с историей вычистят и переработают под киосок-переросток. Ещё один кусочек куба вырубят под очередную квадратную фабрику. Ещё одно поколение сбежит в иные города искать жизни получше. Улицы продолжат заполнять старики, а в их компании — молодые люди, кому некуда податься. Селис не даст открытых перспектив. Не даст ничего нового, что сбило бы выверенный ритм его аппарата. Лишь работу, работу, и ничего, кроме работы, пока не выточит все в один бетонный куб.» — Жак-Жак наклонил голову, вглядываясь в абстрактный лиственный пейзаж. — «Уехать бы... Да только продадут ли билет тому, кого считай, что и нет? Ай... Бред. Ничего, кроме бреда в голову не лезет.»       Глаза начинали вновь слипаться под шум дальних машин и навязчивые трели свиристелей. В приоткрытое окно поддувает сквозняком. В голове — плохих мыслей поровну с обнадёживающими.       «Лежу тут, осуждаю их… Разве я хуже? Мне тоже есть, чем заняться. Вон ещё...» — Мысль прервал широкий зевок. — «По району пробежаться... Старый дом навестить... А там не до соплей этих будет. Ничего...»       И в такт очередной птичьей песне вновь раздалось сопение селисского карманника, в полупустой квартире без всего лишнего, в здании, что утратило свой престиж, на отшибе района, переживающего свой сезонный упадок, в городе без ярких событий, где интерес можно было найти разве что в мелочах.       Город, в котором надежда Жак-Жака на яркую жизнь давно умерла, оставив лишь тлеющие угольки, пока они не превратятся в пепел. Такой же серый, как и сам Селис.

***

      Несколькими часами ранее, в двор, ничем не отличающийся от других, зашел человек в белом, с нехарактерно темной для местных жителей кожей. Он спокойно обошел темно-зеленую ограду, бросив меланхоличный взгляд на клумбу с россыпью золотых одуванчиков. Человек что-то подсчитывал, перебирая восемь малых и четыре крупных шариков из слоновой кости в браслете. В размышлениях, он подошел ко входу в подъезд, третий в доме, на мгновение обернулся, окинув взглядом многоэтажку позади, и продолжил свой путь, исчезая в тени.       Что же привлекло его внимание? Монотонная серая стена, коих в Селисе — большинство? Она не носила мурал, и не красовалась необычным узором, чтобы броситься в глаза. Из соседних её выделяло лишь нахождение в тени дома напротив. Может, потому за неё и зацепился глаз прохожего. Сегодня она разительно выделится из всех стен города. Но не сейчас, её звездный час еще не настал.       А пока, в здании, которое и бросало эту самую тень, в двухкомнатной квартире на пятом этаже на ключ закрылась дверь.       Пятеро мужчин в коричневых полосатых костюмах, слегка различавшихся по тонам, раздвинули занавески, приоткрыли окно, проверили ещё раз заготовленные пути отхода и наличие средств слежки. У стены поставили кувалду, на всякий случай, пара человек поправили вазы с цветами. Один из них положил на стол в центре комнаты футляр из-под гитары. — Он там? — Носитель футляра был старше остальных, ему давно стукнуло за сорок, если не за пятьдесят, хотя он все еще сохранял хорошую физическую форму, а о его «зрелости» давала знать лишь седина в волосах, пара давних шрамов, пересекающих щетину, и морщины, собравшиеся «елочкой» на лбу и по бокам постоянно щурящихся глаз. — Да, Седой, цель на месте. Читает газету и ест. — Другой, гораздо моложе, около 30 лет возрастом, с опущенными до плеч волнистыми черными волосами и небольшими усиками, наблюдал через бинокль за одним из столиков у малого ресторана национальной селисской кухни. Из всех присутствующих он выглядел самым «мягким». — Он здесь надолго. У нас всё время мира. — Замечательно.       «Седой» открыл футляр, внутри которого, по всем канонам, лежал отнюдь не музыкальный инструмент. — Ты погляди, какая цаца. — Третий, громила под метр-девяносто, лысый, с пробитыми ушами и номером-татуировкой на шее, присвистнул. — И где ты достал такое сокровище? — Я же говорил, что у меня есть связи. — Мужчина со шрамами стал устанавливать на снайперскую винтовку все соответствующие навесы с такой точностью, будто он с ней в руках родился. — «Москит», 1950 года выпуска. Модернизированная версия. Мы такие использовали на нашей первой миссии по изучению и очищению «диких кубов». Навевает воспоминания. — Только не промахнись, Седой. — Самый молодой из всех, стройный невысокий парень 22 лет с голубыми крашенными волосами и тонкими губами, стоял у входа и что-то настукивал, прислушиваясь к обстановке за дверью. — Такой шанс — один на миллион. Избавимся от этой шишки, и подъем среди «Людей в костюмах» нам обеспечен. — Я свое дело знаю, Дантес. — Ответил тот, заряжая «Москита» патронами калибра 6,5. — И ты знай свое.       В ответ на это, крашеный кивнул и проверил магазин в своем пистолете, одном из двух.       Пятый находился во второй комнате и все это время молчал. Он с самого утра чувствовал себя нехорошо, но всё равно согласился пойти на операцию, как ответственный за наводку. Из всех своих сообщников он единственный натянул маску — бело-коричневый платок с прорезью для глаз, закрывавший голову целиком. Коричневая часть напоминала текстурой ржавчину.       Целью «Cедого», «Меченного», «Гоголя», «Дантеса» и парня в маске по кличке «Капюшон» являлся мужчина, что сейчас сидел за столом и читал газету, периодически отвлекаясь на суп. Острый взгляд отлично дополнял лицо, словно застывшее с одной эмоцией. Как будто это статуя человека, олицетворявшего собой терпение и спокойствие. Прямые тонкие брови, слегка опущенные у носа, длинные черные волосы до пояса, завязанные резинками-невидимками в нескольких местах, крепкие жилистые руки, на которых ярко выступали казанки и вены, а также черный костюм, выделявшийся из общей оранжево-коричневой городской массы. Еще одна вещь, отличавшая его от остальных селисцев — это повязка на правом глазу, черная и минималистичная, без каких-либо дорогих украшений.       Солидный мужчина, которого ты ожидаешь увидеть в каком-нибудь «Октябре», поедающим мраморную говядину с пармезаном, золотые торты, свежее мясо ягненка, зарезанного минуту назад прямо на кухне. Вовсе не в малолюдной забегаловке, с тарелкой щей, мясными и овощными пирожками и картошкой в горшке. И это была отнюдь не минутная прихоть — одноглазый ел только здесь и только в этом месте, приходя сюда раз в два дня и не появляясь ни в каком ином ресторане, без делового на то повода.       Впрочем, сейчас эта стабильность сыграла с ним злую шутку. Седой наконец закончил с оружием, поставил его в удобном положении и начал целиться. — Ты посмотри на него, сидит и жрет, паскуда. — Забрав у Гоголя бинокль, Меченый с характерным оскалом стал наблюдать за целью. — Зная эту заразу, уверен, и пирожки его хуевы, и суп из семи залуп — все с подвохом. Как в той чебуречной. Небось, вместо говяжьего фарша напихали туда селисских детей, для постоянного гостя. А он сидит довольный, жрет и жрет. У-у-у, ублюдок. — Видел эти часы? Да они стоят больше нас вместе взятых. С нашими работами ты такое только на витрине увидеть и сможешь. Жаль, что стреляем. Прирезали бы в подворотне — могли бы как трофей оставить. — Гоголь мечтательно повел глазами вверх. — Плохая идея. — Отозвался от двери Дантес. — По этим часам тебя бы волчары в форме и сцапали. У всех у них, богачей и преступников, побрякушки с какой-нибудь изюминкой. То трекер вставят, который пневму специальную испускает, то маркировку где-нибудь у ремешка.       Все в комнате были членами одного недавно появившегося селисского движения «Люди в костюмах». Ущемленные решениями Смотрителя, коррупцией, низкими зарплатами и еще более низким жизненным положением, рабочие Селиса собирались в группу недовольных, которые пытались изменить ситуацию самыми разными и варьирующимися по полезности способами.       Пока у одной части — попытки организовывать митинги и пойти на диалог с властью, у второй — террор, бессмысленный и беспощадный. Прикрываясь борьбой с коррупцией и «зажравшимися буржуями», эти парни вымещали личную обиду, а кто-то за счет подобных действий пытался заработать статус повыше среди своих.       Пятерка, сидевшая в арендованной под другими именами квартире, в этом плане сорвала джекпот — используя свой опыт и знания о преступном мире города, их пятый участник вышел на одну из центральных фигур криминальной арены. Обычный длинноволосый мужчина на самом деле был Бэроном, человеком, сквозь которого проходила вся информация куба. И он ей полезно распоряжался, используя как для найма людей, так и для контроля отношений банд города. По слухам, относительно тихая обстановка в Селисе была достигнута в большей степени его политическими играми и договорами между лидерами крупных организаций.       Однако эта информация не играла особой роли для собравшихся здесь. Они видели лишь дорогие вещи и легкую наживу. О том, как и по чему все пойдет, стоит этому мужчине исчезнуть с горизонтов криминальной арены, задумываться у них не было желания. — Эй, Капюшон, ты там точно в порядке? — Гоголь отвлекся от разговоров про их цель и взглянул в дверной проем. Товарищ, что-то кряхтя и ослабленно упираясь в собственные колени, кивнул пару раз. — Ну, как знаешь. Как только выстрелим — будь готов бежать. Ты же помнишь план? — Еще пара утвердительных кивков. — Я бы на его месте забил на какие-то там болезни, поднял свою простуженную жопу и подошел сюда. — Грубо отозвался Меченный. — На наших глазах вершится история. Никто из нас не имеет права её пропускать.       Седой выверил градус, учел скорость ветра, точно измерил расстояние и наконец выбрал угол выстрела. Одно попадание — и голова трапезничающего лопнет, как арбуз на стрельбище. Рука начала постепенно надавливать на спусковой крючок, но Седого вновь отвлек Меченный. — Блять, посмотри на этого чухана! Он что, ест пирожки вилкой и ножом? Пиздец, кто ест пирожки вилкой и ножом?! — Разве нам не плевать, чем и что он там ест? — Отозвался Дантес, недовольный тем, что его партнер отвлекает снайпера. — Когда его голова станет новым красителем для витрин — не будет никакой разницы, вилкой он эти пирожки брал или руками. — Но это же, сука, кощунство! Да я бы его не просто прирезал, а приложил обо что-нибудь раз пять за такое! Наглая морда! Седой, гаси его! — Загашу, если ты прекратишь орать мне на ухо. — Процедил бандит с оружием. — Вот именно. Помолчи, бритый. В коридоре ничего не слышно. — Это касается всех в этой чертовой комнате! — Да. Лучше замрите и издавайте как можно меньше звуков.       Уже прицелившийся Седой остановился и, подняв голову, окинул взглядом всех присутствующих. Последний голос не был похож ни на хрипловатый говор Меченного, ни на вечно недовольный с придыханием тон Дантеса, ни на быструю и мечтательную речь Гоголя. Все взглянули на Капюшона. — Это ты чтоль сказал? — Тихо спросил усатый, на что больной покачал головой. — Поверьте. — Незнакомый голос прозвучал вновь и все повернулись к окну, понимая, откуда он доносится. — Последнее, что вы хотели бы сейчас делать — это шуметь.       За подоконник зацепились две руки с яркими браслетами, а затем показалась голова с черным косым каре, окинувшая взглядом четырех преступников. — Ну, шпана, чем занимаетесь?       На мгновение в комнате действительно повисла тишина. Взоры переходили от парнишки на соседей, от одного человека к другому, а затем возвращались обратно к юноше, взобравшемуся уже по грудь наверх. Кто это? Обычный селисский подросток? Зачем ему тогда сюда лезть? Нет! Постойте же! Брови Седого поднялись, а руки крепче взяли винтовку. Гость это заметил. — Не боишься, что промахнешься?       Конечно же, его они видели, проходя мимо «Октября». Та же бледно-синяя рубаха из мембранной ткани с черными ремнями вокруг плеч, та же цветастая футболка. Он сидел за одним из столиков в телефоне, не вылезая. Что он забыл здесь? Богач, не понимающий чувства опасности? Или же шестерка какой-то банды?       В любом случае, застав пятерку преступников за их делом, он подписал себе смертный приговор. — Вали его! — Сорвался на крик Меченный.       Для их врага это стало сигналом к действию. Оттолкнувшись от стены, он запрыгнул на подоконник и, когда Седой направил прямо на него оружие, ринулся внутрь помещения. Раздался выстрел, почти в упор. Пуля попала в грудь парня, и, сверкнув искрами, отлетела в сторону.       Юноша приземлился и тут же выбил пинком винтовку из рук Седого, следом ударил в челюсть потянувшегося за оружием Меченного, толкнув его к остальным бандитам.       Стоявший на стреме Дантес в мгновение ока выхватил два пистолета и приготовился стрелять. Гоголь снял с пояса молоток, а из ремня вокруг плеча — один из закрепленных кольев. Седой, стоя впереди всех, схватился за боевой нож, а меченный, выпрямившийся над всеми в комнате, ощупал разбитый нос. — Ах ты уебок... — Стоять! — Не делая резких движений, Седой преградил путь бритому, из рукава которого уже выпал груз на цепи.       Парень с чертами лица, характерными для жителей азиатского гиперкуба, с серыми глазами и татуировкой семи разных по длине линий, тянущихся от подбородка и надломанных в конце, стоял в полной боевой готовности, разминая конечности и встряхивая открытыми руками. На нем не висело никакого оружия, ни огнестрельного, ни колюще-режущего, легкие перескакивания с ноги на ногу не рисовали в нем убийцу, как и серьезную угрозу. Яркие цвета, одежда в два слоя с шортами и рубахой поверх футболки с тонкими брюками, напоминали, скорее, хип-хоп-танцора. Даже выражение его лица не сходилось с ситуацией. Полное ребяческого задора, как перед игрой. — Я думал, молоток будет оружием парня в маске. — Махнул он в сторону Капюшона, которому внезапно стало хуже, да так, что он свалился на пол. — Советовал бы сменить прическу на белую и шипастую. Подойдет к кольям. Да и усики эти девственные сбрей. Тебе не идут. — Что будем делать? — Слегка сгорбившийся Гоголь бросил взгляд на товарищей. — Давайте мыслить логически. — Полушепотом ответил Седой. — За нами численное преимущество. Можем взять скопом. Да и это — простой подросток. — Не простой. — Отозвался от двери Дантес, на которого тут же перевел свой взгляд враг. — Судя по информации Босса, это один из «Scoundrel Days». Иэн Стэнли. Видишь эту татуировку на груди? — Я заметил только какой-то бронежилет. Иначе я не знаю, как он защитился от пули. — Скандрал, хуяндрал. Это простой пацан. Дайте мне финку в руки — и проблема исчезнет. — Недооцениваешь врага, Меченный. — Седой перехватил нож, почему-то находя для себя странным то, что их противник совершенно ничего не предпринимает. — В любом случае, покушение уже сорвалось. Но голова человека из «Scoundrel Days» тоже сойдет. — Планируете взять меня с этими игрушками? — Стоило Стэнли заговорить, как весь арсенал людей в костюмах дернулся в его сторону, хоть их владельцы предусмотрительно оставались на местах. — В таком случае, я тоже возьму что-нибудь. Уравняем силы.       С этими словами, на плече Иэна появились небольшие вмятины, которые быстро перебрались к руке и исчезли, а сама кисть словно что-то схватила, слегка поводив им в воздухе. Затем начала крутить. И ладно бы просто крутить — Стэнли вертел руками, то подбрасывая что-то, то ловя, как будто держал нунчаки. Для показательности, он даже совершил парочку замахов, ударов, и «три пинка», которые Дантес уже видел в фильме о боевых искусствах. — Хи-йа! — Наконец, Иэн закончил, встав в одну из поз и застыв. В его руках все еще ничего не было. — Это какая-то шутка? — Дантес вопросительно поднял бровь. — Я думаю, нет. Вполне достойное оружие. У зека справа такое же. — Я тебе сейчас... — Стоять! — Бритого пришлось схватить за плечо, чтобы он не сорвал Седому всю тактику. — Дождись команды. — Какие в пизду команды? Ты видишь — он ебанутый! Из фантазий своих не вылезает! — В каком смысле фантазий? — Иэн поднял бровь. — Ты серьезно... собираешься драться против нас... ничем? — Спросил Гоголь. — ...А-а-а-а-а-а, так вы, ребята, из этих? — Видно, до Стэнли дошло то, чего не понимали бандиты. — А я-то думал, вы тоже... Ай, ладно. Пора начинать.       Общую готовность прервал голос какой-то обеспокоенной женщины из коридора. На звук отвлеклись почти все. Кроме Иэна. Для Иэна это был сигнал к действию.       Он тут же ринулся на противников. Первый удар — Седому, прямо по ноге, бывший военный свалился на колено. Годы давали знать о себе.       Меченный и Дантес отскочили со своих мест. Первый замахнулся кистенем, Стэнли вовремя пригнулся и поймал цепь, дергая уголовника на себя и тут же отталкивая локтем к столу. Бритый свалился, сметя почти все с него на пол. — Бля-ять, мразь... — Прошипел он, хватаясь за бок.       Седой попытался встать и вновь получил по той же ноге, прямо в колено, отчего болезненно выкрикнул. — Гоголь, заходи с боку! — Дантес бросил взгляд на напарника. — Гоголь!       Но Гоголь застыл на месте, сразу потеряв себя в панике. Его расширившиеся глаза уставились на двух более крупных и опытных мужчин, коих с легкостью разбросал обычный подросток. Дантес заметил, как у того дрожат губы. — ...к черту. — Отбросил крашеный, и оба пистолета марки «Паж», прокрутившись, крепче сели в ладонях.       Дантес начал стрелять по Иэну. Целился преимущественно в голову. Часть пуль попала, но разбилась о что-то невидимое на мятые осколки. Двинув головой, Иэн отвлекся на стрелка. — Ау! Смотри куда палишь! — Прикрикнул он с усмешкой, бросаясь к стрелку, как вдруг что-то стальное сдавило ему шею. — ГХ!       Цепь кистеня, которую забросил на него Меченый, стоило Стенли отвлечься. Уголовник с силой потянул на себя, перекрыв парню воздух и чуть не отдирая от пола. Иэн захрипел, и спешно начал колотить локтями по его ушибленному ребру, заставив бритого завертеться, шипя от боли.       Нервно выдохнув, Дантес убрал пальцы с крючков — начни стрелять сейчас и попал бы по напарнику.       Выносливость бритого кончилась быстрее, чем у подростка, хватка ослабла. Почувствовав это, Иэн дернул цепь на себя и вырвал из его рук, тут же отшагивая от верзилы.       Не давая ему ни секунды, Стенли подпрыгнул и пнул бандита в грудь. Меченный вновь свалился, теперь на стенку, вдыхая с большим трудом. Кистень же был выброшен в открытое окно. — Слабый контроль ног, приятель! — Бросил Иэн, но вдруг услышал что-то. Скрип резины, чей-то уверенный шаг. — А?       В пылу драки он совсем забыл контролировать самого опасного врага. Повернувшись на звук, Стенли заметил быстрый кулак в крепких перчатках. Спешно выставив руку, он прочувствовал, как удар отдался по ней в само тело. — А ты сильный, зараза старая. — Подметил он, отбежав в сторону.       В ушах отдался стальной звон, и Иэн прищурился. Седой метнулся следом, почти полоснув ножом по лицу. На щеке восьмой полоской осталась царапина.       Иэн юркнул под его второй удар и теперь отходил спиной к столу. Мужчина со шрамами тактично делал выпад за выпадом, целясь в голову и руки, не давая Иэну перехватить инициативу. Когда стол почти уперся в парня, солдат рванул вперед и ухватился за кисти Стэнли, крепко их сжимая.       Попытку пнуть его преградили ответные посильнее. Мужчина замахнулся, и со всей силы ударил лбом в лицо Иэна, отчего тот свалился на мебель спиной. — Черт, встаньте поровнее! Седой, поверни его ко мне! — Крикнул Дантес, не сводя мушек с Иэна. — Пытаюсь! Жди! — О, значит так мы играем? — Когда мужчина замахнулся для повторного удара, что-то обвило шею Иэна и уцепилось за его лицо.       Иэн выпрямился и ударил в ответ. Вместо мягкой кожи и черепа, солдат почувствовал что-то невероятно твердое, металлическое. Как будто он попытался боднуть стража. Волна онемения и давящей боли прокатились по всей голове, выпрямляя на мгновение каждую складку на коже.       Повторный замах, протаранивший морщинистый лоб, и Седого повело. Перехватив его руки, Иэн взбежал на его тело и толкнул в грудь, отпрыгивая сам. Словно птица, Стэнли перевернулся в воздухе и грациозно приземлился на стол, пока Седой плюхнулся на пол.              Иэн был, как на ладони, Дантес с щелком взвел оба курка. Заметив это, Стенли пинком подбросил футляр, который крашеный тут же изрешетил, разнеся в щепки. Ни одного попадания по цели, патроны кончились.       Он мог перезарядиться, но бросил взгляд на двух избитых товарищей и, крикнув «К черту!», метнулся к винтовке. Иэн удивился, после чего приготовился прыгнуть к нему на перехват, но услышал замах и развернулся.       На него, взяв покрепче кувалду, несся Меченный. Слишком близко, чтобы что-то успеть предпринять. — Убью!       Удар пробил стол, как будто тот был из фанеры или пластмассы, и почти угодил по Иэну. Парень спрыгнул на край, балансируя, чтоб не упасть.       Раздалось громкое «В сторону» и бритый упал ниц. Прямо за ним, на колене, стоял Седой и целился из поданной винтовки прямиком в голову Иэна.       Щелк.       Бах!       Пуля отскочила от головы и застряла в потолке, а Иэна сбило на пол. Кубарем прокатившись, он еле как перевернулся на живот, затем постарался встать на колени и восстановить дыхание, но замер. Кто-то судорожно дышал поблизости.       Прямо за ним, с молотком и колом в руках, стоял усач. — Гоголь, давай! — Крикнул Седой последнему, все еще не задействованному в бою напарнику.       Но Гоголь, несмотря на крики, все никак не решался атаковать, с одышкой глазея то на голову Иэна, то на трясущиеся руки. До этого он выходил в прямые конфронтации с врагами и даже умудрялся избивать кого-то, однако человека, выжившего от выстрела из винтовки в голову? Члена «Scoundrel Days»? Что-то сковало его, не давая сделать один единственный удар.       Дантес перезарядил пистолеты и услышал, как кто-то пытается открыть дверь. Не раздумывая, он направил оружия туда, где должен был предположительно стоять человек, и выстрелил шесть раз. От громкого звука Гоголь закричал и, замахнувшись, приготовился вбить кол в затылок Стэнли.       Но было поздно — Иэн встал на руки и пнул ему по подбородку. Хлестко, так, что Дантес прищурил глаза. Гоголь отшатнулся, выронив молоток на землю. Следом, Иэн вскочил и с разворота ударил его коленом по голове. Усач сложился, как карточный домик, в беспамятстве плюхнувшись к ногам своей цели.       Напоследок, встав на плечевой сустав охающего и дрожащего преступника, Стэнли повернулся к оставшейся тройке и надавил, резко двинув ступней в сторону. Раздался неприятный приглушенный хруст, за ним последовал мучительный крик Гоголя. В лучшем случае — вывих. В худшем — перелом.       Вся комната застыла под вопль, перешедший в плач. Нервные вздохи, напряженные переглядывания. Из пятерых людей в костюмах осталось трое, на Иэне, в лучшем случае, красовались небольшие синяки и царапины, а за дверью, от пулевых выстрелов в которой поднимался жженный дымок, кто-то спокойно поднялся, вновь двигая ручку двери.       Дерг-дерг. Дерг-дерг. Её скрежет, её чиканье натягивало нервы каждого из оставшейся троицы. Пальцы тянулись к крючкам на огнестреле, руки крепче сжимали оружие. Холодный пот оставлял влажные дорожки на горячих лбах, тяжелые вздохи медленно затихали, становясь ровнее.       Кто бы не пытался войти, если они хотят выжить — они должны убить их обоих.       Члена «Scoundrel Days» Иэна Стэнли.       И человека по ту сторону двери.       Пятью минутами ранее, в то же время, когда Иэн взбирался по стене, снаружи квартиры в коридор вошел еще один член «Scoundrel Days». Тот, которого Иэн попросил пойти с собой. Его меланхоличное лицо с опущенными вниз кончиками бровей анализировало окружение, пока сам он методично настукивал к соседям, проверяя, дома они или нет. В первых нескольких дверях не открыли, из третьей показалось чье-то лицо. — Тебе чего, парень? — Спросил выглянувший старичок с крупным носом. — Приятной встречи, господин. Сурат Ачарья, помощник участкового. — В качестве подтверждения, в руке с длинными пальцами раскрылось служебное удостоверение. — Ну-ну, и давно помощники участкового с цветочками в волосах ходят? — Скептично ответил мужчина, измеряя гостя с ног до головы. — Такова наша миссия. — Ответил он, поправляя зачесанные в сторону черные пряди с красными цветочными заколками. — Сегодня на операции в штатском. — Фе-е-едь, ну че там?! — Крикнула изнутри пожилая женщина. — Да хмырь тут какой-то, Люб! Говорит, из милиции! — Из милиции? — Раздались спешные шаги и в двери показалась старушка в голубом платке, удивленно осмотревшая неместного. — Баа-тю-шки… — Гляди, Люб, какие нынче милиционеры. Те платье это, чтоб в тя попадать проще было? — Старик кивнул на длинное сероватое одеяние с рисунком папоротника, поднимавшегося по ткани справа. Сурат, впрочем, оставил вопрос без ответа. — Я пришел предупредить вас. Сейчас идет задержание опасных преступников, расположившихся с вами по соседству. В целях вашей же безопасности, я прошу вас оставаться дома. — Ну-ну, а я в таком случае — Смотритель. Дурью не майся то, сынок, какой из тебя милиционер? — Федь, будь помягче. Это же для этих ваших... Телечатов, да? Пранкеры, да? — Я понимаю ваш скептицизм, господа. — Кивнул Сурат без толики обиды. — Если вам нужно подтверждение — вы можете услышать его прямо сейчас.       Коридор заполнил приглушенный бах, от которого оба старичка тут же дернулись. Их глаза округлились, а с пожилых лиц сползли улыбки. Сурат стоял на своем месте неподвижно.       Звук был громким, сильным, не похожим на что-либо иное, будь то бомбочки подростков или вылетевшая проводка. Простояв в ступоре, сквозь заикания, голос подал дед. — Господи, это что- — Федь, что это бахнуло?! Там стреляли?! — Ёлы палы, Люб, звони в милицию, срочно! — Уверяю вас, господа, — прервал их Ачарья, направив вперед обе ладони. — Участок уже знает о происходящем. Прошу вас закрыть дверь, не паниковать и включить телевизор. Мы держим ситуацию под контролем. — Хорошо... Хорошо, поняли. Виноват — Кивнул обеспокоено старик, прикрывая дверь. — Мать честная... — Не стоит беспокоиться, господа. — Сурат мягко улыбнулся. — Пусть вселенная несет вам только благие знамения. — Да хранит вас бог! — Добавила старушка, после чего дверь захлопнулась.       Кивнув самому себе, Сурат шагнул дальше, стуча уже в следующую дверь. За нужной ему и вовсю начался грохот, падения и выстрелы, однако Ачарья не торопился менять темп, также размеренно проверяя квартиру за квартирой.       Когда Иэн оказался у ног Гоголя, Сурат закончил осмотр большинстве из них и остановился у входа на место бойни. Немедля, он тут же попробовал подергать ручку, однако от тряски одна из его заколок отцепилась и упала. Локоны спали на лицо и защекотали нос.       Сдержав чих, Ачарья протяжно хмыкнул и, повинуясь голосу внутри, встал на колено. В этот момент, где-то на уровне его живота, дверь пробило несколько пуль.       Сурат посмотрел на обгорелые дырки удивленно, но без излишнего шока. Вернув заколку обратно, он встал и вновь начал дергать ручку, ожидая, когда она откроется. Она должна была открыться, просто потому, что Ачарья твердо верил. Верил в то, что он обязан оказаться в этой квартире, что бы с ним не произошло.       Сзади раздался скрип двери. Обернувшись, мужчина заметил пару молодых девушек, что напугано таращились на расстрелянную дверь. Спокойно осмотрев их, Ачарья достал удостоверение и шагнул в сторону их апартаментов. — Приятной встречи, господа. Я — Сурат Ачарья.       Небольшое затишье, и последовавший за ним голос из коридора сдвинули драку с места — Стэнли побежал к врагам, первым делом направляясь к Дантесу. Пара метких выстрелов из винтовки в голову вновь не принесли результатов, лишь слегка отклоняя парня с курса. Даже тормозя его на некоторое время.       Дантес подхватил, также стреляя по голове Иэна, удерживая его на расстоянии, пока мог. Он знал — стоит члену «Scoundrel Days» приблизиться, что винтовка, что пистолеты перестанут быть полезными.       Вдруг Седой хмыкнул, наблюдая за подходящим Стенли. Перехватив винтовку, он наклонил её и выстрелил по ноге параллельно Дантесу.       Промахнулся — снаряд лишь задел её, оставляя длинны жгущий след, на что Иэн среагировал характерным «ай». Дантес и Седой бегло переглянулись, кивая друг-другу.       Стэнли приблизился, и Дантес перехватил «Пажей», как кастеты. Нужно лишь правильно ударить и обогнуть Иэна, а затем — настрелять по нему с двух сторон.       Однако план разбился, когда Иэн ударил чем-то большим и тяжелым по его рукам. Чем-то, что Дантес не увидел. Оружие выбило в секунды. Один пистолет отлетел к окну, второй — к тумбе. Замах кувалдой также отбила эта невидимая вещь, после чего Иэн, подпрыгнув к Дантесу, «вмазал по солнышку» и бросил его к тумбе с вазами.       Следующим был Седой, все ещё перезаряжавший «Москита». Иэн бросился к нему. Перехватив винтовку, солдат заблокировал тяжелый удар воздуха. Раздался звон, как от удара металла об металл. Невидимый предмет ощущался, как булава.       Иэн дернул руку назад, готовясь к новому удару, на что Седой подбросил огнестрел и, ухватив за дуло, махнул в сторону Стэнли. Удар прикладом с таким хватом был похож на замах лопатой.       Иэн отскочил и тут же присел, чувствуя свист кувалды над головой. Чтобы увернуться от неё и винтовки, пришлось перекатиться в сторону. Враги не собирались его отпускать: Седой и Меченый вновь замахнулись на парня, как вдруг он прыгнул и, вцепившись в древко молота, ногой зацепил затвор винтовки и натянул. Винтовка выплюнула пустую гильзу.       Приходивший в себя Дантес, хрипя и борясь с темнотой в глазах, подполз к пистолету и дрожащей рукой вставил в него новый магазин.       Иэн второй рукой ухватил винтовку, опуская палец на спусковой крючок. Судя по взгляду Седого, какое-то количество патронов внутрь он все же успел зарядить. Дуло направлялось ему прямиком в брюшину.       Щелк.       Бах!              Седой успел сбить ствол в сторону, и снаряд продырявил стену. Стэнли отпустил «Москита» тут же, роняя его на землю, и толкнул кувалду в Меченного. Древко ударило в грудь, и мужчина отшатнулся, пока Седой рванул на Иэна с ножом.       Дантес закончил заряжать пистолет. Отползая, он спиной уперся в тумбу, а затем направил его на Иэна, готовясь стрелять. Тот как раз был отвлечен на двух напарников. Если прицелится по ногам, он не сможет защититься своим невидимым оружием.       Когда винтовка стукнулась об паркет, за спиной Иэна что-то появилось, а затем двинулось к крашеному.       Движение тут же привлекло его внимание, из-за чего Дантес даже опустил оружие, стараясь разглядеть, что медленно ползло в его сторону. Какое-то... волнение? Вибрация, напоминающая шар? Парень протер глаза, однако ещё один крик от товарища вернул внимание синеволосого назад. Направив пистолет вновь, он выстрелил.       Стоило «Пажу» бахнуть, как маленькая сфера резко увеличилась, отбив снаряд, а вслед за этим и ускорилась в стрелка. Дантес вздрогнул. Теперь её было сложно не увидеть: она напоминала шаровую молнию, но, почему-то, не светилась, не источала тепло, а гудела.       Дантес даже не успел среагировать, когда подросший ещё сильнее феномен прыгнул на него. Впрочем, тело действовало быстрее мозга, иррационально метнув вперед первое, что попало под руки. Если быть конкретным — его пистолет.       Оружие влетело в центр, и сфера исчезла, разойдясь громким хлопком. Выдохнув, Дантес протянул пальцы в своему «Пажу», но прежде, чем он коснулся стали, та надулась, с металлическим скрипом скривилась и лопнула, вывернувшись наружу вместе с половиной магазина. — Какого дьявола...       Тем временем Иэн держал оборону против двух сильнейших из четверки бандитов. Увернувшись от еще одного разреза, Иэн попытался вмазать по солнечному сплетению уже Седому, но его брюшина оказалась не такой уж и мягкой. Казанки заполнило болью, а Иэн метнулся назад.       Пару раз кувыркнувшись от ударов ножом Седого, он вовремя отпрыгнул от замаха кувалдой Меченного и, отскочив от стоявшей рядом мебели, запрыгнул ему на спину. Теперь бритый пытался сбросить наездника, пока тот колотил его по лысой голове.       Бывшему уголовнику стоит отдать должное — удары не самого слабого Стэнли он хорошо держал. Седой ухватил снайперскую винтовку, однако стрелять было слишком опасно, и он решил выждать момент. Иэн же, закончив фаршировать бритую голову Меченного отборными ударами, перепрыгнул его плечи и, потянув за одежду, перебросил уголовника через себя. Меченый свалился с грохотом, проломив широкими плечами паркет.              Дантес прикрыл глаз, с трудом представляя, как это было больно. Нужно было срочно атаковать, пока член «Scoundrel Days» еще не успел отдышаться. Но чем? Единственное оружие по какой-то сверхъестественной причине лопнуло изнутри. Поднявшись на ноги, Дантес заметил сзади себя вазы с нарциссами. Одну из них он ухватил покрепче и, разбежавшись, бросил во врага.       Иэн среагировал поздно, хоть и успел закрыться руками. Видно, элемент декора был сделан из хрупкого стекла, потому что от столкновения разлетелся вдребезги. Осколки вряд ли нанесли бы ощутимый урон — их он даже не испугался. Глаза Иэна округлились, когда вместе с осколками на него выплеснулась находившаяся внутри вода. — Ай, блять, нет! Черт! — Стэнли отпрыгнул, словно ошпаренный, пытаясь как можно быстрее стереть влагу с оголенных частей тела — рук и левой щеки. — Сука, АЙ-ай-ай-ай! У-у-у-...! Черт-черт-черт, только не это!       Кожа, соприкоснувшаяся с водой, тут же начала краснеть и покрываться волдырями. Дантес все меньше и меньше понимал, что происходило в этой чертовой квартире, однако это был его шанс, открытие. Незамедлительно он прыгнул в сторону пистолета, прокатился мимо Седого по ковру, схватил оружие и, направив на скрючившегося Стенли, высадил в него целую очередь.       Иэн тут же дернулся с места, по привычному отбивая пули чем-то невидимым, однако следующий выстрел, уже от Седого, прошелся по его лопаткам. Вновь, из-за движения, оставив лишь жгучую царапину. Перехватив выроненный ранее магазин, Седой кинул его Дантесу, и тот, поймав, быстро перезарядил «Пажа».       План готов, остается только реализовать его еще пару раз и... — Да как вы... Черви... Только ПОСМЕЛИ это сделать?! — Иэн сорвался с места и в секунду оказался над Дантесом. Крашеный даже не успел среагировать, как пинком его голову втоптало в пол, а последующий, уже по виску — окончательно вырубило. — Да я от вас, блядей, не оставлю мокрого, нахуй, места!       Седой дернул затвор и направил на кричащего Иэна винтовку с последним патроном, как вдруг заметил огромную сферу, катящуюся к нему по земле. Сферу едва видимую, гудящую, находящуюся в постоянном движении, сотканную из множества вибраций. Он не видел, как подобная разорвала на части пистолет, и не мог никак объяснить появление этой. Аномалия? Откуда?       Недобрый гул не предвещал ничего хорошего. Как и многие порождения диких кубов, опаснее любого человека. Недооценишь — и из целого отряда останешься только ты. Направив прицел на шар, Седой выстрелил.       Пуля прошла насквозь и исчезла в паркете, а феномен подпрыгнул и в следующий момент столкнулся с грудью Седого, отбросив его прямо в стену. В уши ударил искаженный бах выстрела, заполнив их звоном. Пиджак и все под ним тут же начало надуваться, треща по швам, скрипя. Несколько волн коснулись подбородка, вздувая кожу кровавым пузырем. Иэн ждал, когда произойдет «хлопок», когда ткань разорвет на лохмотья. Он хотел увидеть каждый момент своими глазами. — Это — приговор. Заслуженный для такого головореза, как-       Что-то сбило его, впечатав прямо в дверь. Лбом Иэн оставил на ней вмятину. — Забыл обо мне, гад?! — Хватая Стэнли за воротник, Меченный замахнулся и ударил, но огромный кулак попал по двери, после чего свой ход начал Иэн.       В его действиях прибавилось агрессии и напора. Вся импульсивность его гнева перешла в действие. Хоть Меченный и прижал его к двери, Иэн молотил его, как грушу, не давая даже малейшего шанса на ответную атаку, а затем, схватив громилу, толкнул на свое место и замахнулся в его живот. Бритый дернулся в сторону, и рука пробила дверь по локоть, застряв в ней.       Попытку вытащить её прервал крепкий удар по голове. Подняв взгляд, Иэн увидел побагровевшее лицо, покрытое вздувшимися гематомами. Бритый стер кровоподтек с рассечения на лбу и врезал со всей силы, ещё раз, и ещё раз. — Думал, я настолько прост?! Думал, можешь вот так вот... — Несмотря на попытки Иэна защититься, бритый продолжал бить его, то хватая за волосы и прикладывая об дверь, то пиная по телу. — ...Вломиться, сука, сюда и уложить меня?! Хуй тебе! Я таких, как ты, штабелями укладывал! Попробуй меня, ублюдок! Давай, что ты сделаешь сейчас?! Что... Ты... Сделаешь... — Меченный поднял ногу и приготовился сломать шею врага, но его остановил гул у левого уха. — ...Что за...       Мужчина не успел даже повернуться, как вновь появившаяся сфера разорвалась, пройдясь волнами по его плечу и спине. Пиджак с полосами раздулся, как и кожа на шее, плечевом суставе, а затем произошел треск и все вырвалось наружу. Ткань лоскутами разлетелась на части, свалившись на землю, а вслед за ней с мышц сорвало кожу, оставляя по краям разрывы с прямыми углами.       Еле как державшийся Меченный наконец потерял сознание от нахлынувшей агонии и свалился, прямо рядом с избитым подростком. Иэн опустил взгляд на тот лоскут эпителия, что крупным куском упал рядом с ним. На нем изображалось солнце с лицом, переходящее в татуировку-рукав, не задетую действием сферы. На открытой ране бритого можно было разглядеть каждое переплетение мышц, каждую жилку, торчащую и сочащуюся характерным соком, перемешанным с кровью, выделяющейся из разорванных капилляров. Последний враг был повержен, и Иэн с облегчением вздохнул.       Застрявшей конечностью он пожал руку своему напарнику, после чего, с хрустом и треском древесины, вытащил её в целости и сохранности обратно, отходя от двери и не сводя взгляда с Меченного. Парень переводил дух, глубоко вдыхая и выдыхая. По какой-то причине эти четверо задали ему большую трепку, чем он ожидал. В очередной раз недооценил своих противников.       «Стоит признать — я еще недостаточно сильный, чтобы обладать самоуверенностью Дракона. Уверен, вновь будет говорить кучу вещей про эти ушибы и несерьезность.» — Стэнли потер спину, касаясь жгучего следа от винтовки. Волдыри от воды также неприятно давали о себе знать. — «Давно я не получал такого хорошего сопротивления.»       Сурат, попытавшись просунуть руку в дыру, еще несколькими ударами расширил её, после чего стал пытаться нащупать ручку по ту сторону, чтобы уже наконец открыть замок. Иэн, немного выждав, решил помочь ему и шагнул ближе, как вдруг что-то пролетело мимо его головы. Точнее, попало бы прямо в неё, если бы он вовремя не опустил её.       Предмет вонзился в пол. Быстрый взгляд на него определил, что это — боевой нож. А такой был из всей группы только у одного человека. Неужто это его последний бросок? Не мог же он остаться в сознании после столь сильного разрыва сферы? Иэн обернулся в сторону врага.       Мужчина стоял у стены, практически полностью целый. С себя он сбрасывал разодранные рукава пиджака, ткань, оставшуюся от рубашки, и остатки бронежилета, который все это время был под его костюмом. Через него волны не смогли добраться до кожи, хоть местами и сорвали её — подбородок седого пополнился еще одним ранением, а на шее и плечах имелись небольшие лопнувшие разрывы. Брошенный нож оказался не единственным. Среди лопнувших частей одежды Иэн мог даже разглядеть ремень, к которому цеплялось оружие. Враг еще был в состоянии биться.       Когда вся рваная и мешающаяся одежда оказалась на полу, Седой ринулся вперед, отскакивая от стены. Иэн за свои девятнадцать лет вытерпел бои и потяжелее, однако сейчас был не в лучшей форме, удары ножа оказались чрезвычайно сложными в парировании. Видно, не стесненный наличием напарников и тяжелой защиты, враг приобрел второе дыхание.       Стэнли попробовал атаковать своим невидимым оружием, но даже оно не помогало против идущего вперед поездом Седого. Быстрый и острый нож оставлял порезы на руках, пытавшихся что-либо ему противопоставить. Он вертелся в кистях, меняя позиции, а иногда и носителя. Другая рука также не бездействовала и пару раз хватала Иэна, открывая его тело для атаки. Ловкий Стэнли выворачивался в самый последний момент, отвечая крепкими пинками.       Но тело взрослого вояки, закаленное в боях, превосходило, как и его суровый боевой опыт: изучив движения Иэна, Седой метнулся на него, обхватывая и перебрасывая через себя на землю. Прежде, чем парень успел что-либо сделать, мужчина уселся ему на грудь и ударил ножом в голову. Не дошел — одной свободной рукой Иэн умудрился столкнуть жилистые кисти врага. Удар вновь вонзился в паркет. Рядом уже появлялась сфера, однако маленькая и слабая — наученный горьким опытом Меченного, мужчина не издавал никаких звуков, концентрируясь на единственной цели — убийстве подростка.       Он оттолкнул руку и взял нож покрепче обеими, после чего занес над головой. Иэн не сможет остановить его. Один удар, который наконец-то закончит эту драку.       На кисти с ножом опустились руки и, со странной легкостью, сдвинули их, скрещивая. Седой понял это лишь когда услышал незнакомый голос: — Cosy Prisons.       Нож с тяжестью ударился о пол. Иэн же облегченно свалился на паркет, устало переводя дыхание. Седой исчез, не оставив и следа, а рядом с побитым подростком стоял Сурат Ачарья, в их круге известный как «Чар». Видно, наконец умудрился открыть злосчастную дверь. Его лицо выражало привычную беспечность и задумчивость одновременно, словно все вокруг него — это загадка, или очень интересный фильм. — А ты, я посмотрю, не торопился. — Усмехнулся Иэн. Немного передохнув, он открыл глаза и посмотрел на своего напарника. — Ты чего это в белое вырядился?       Иэн был рад увидеть его курту, расходящееся на прямоугольные лоскуты ниже пояса. Зная его, изображение папоротника на ней точно имело какой-то смысл. Чар просто не говорил о нем. При всем этом мистицизме, он не чурался добавлять в образ и вещи посовременней, что приглянулись ему в кубе. К примеру, белые брюки, почти как у местных горожан.       Чар молчаливо постоял еще минуту, после чего вытянул ладонь и, стоило Иэну ухватиться по крепче, помог ему подняться. — Я всегда там, где я должен быть, и тогда, когда я должен быть. — Ответил он, окидывая всех поверженных мужчин в здании. — Скрести пока оставшимся руки. — Уже бегу.       Из всех побежденных пока только Гоголь находился в сознании, и то, из-за удара и слабости, лежал лицом в пол, охая и ахая. Сурат сложил руки у Меченого, осторожно переступая кровавые лужицы, чтобы не запачкать белые туфли с перфорацией. Закончив с Дантесом, Иэн вдруг остановился у прохода во вторую комнату и окликнул Чара: — А ты не видел пятого? — Пятого? — Сурат подошел к проему. — Да. Здесь был один парень в маске, свалился с самого начала. Неужто сбежал, пока мы дрались?       Внутри не было ни единого места, куда Капюшон мог бы спрятаться. На месте, где он лежал, остался только странный осадок, как будто от гари или золы, мажущийся, но совершенно не напоминающий структурой ни уголь, ни песок.       Иэн подбежал к окну. С пятого он бы не спрыгнул, не разбившись. Конечно, сам Стэнли забрался по неровностям и трубам на нужный ему этаж, но смог бы человек, не способный банально сидеть, провернуть тоже самое? Он в этом сильно сомневался. Оставался только вариант через дверь, однако почему его тогда не увидел Чар? Почему не остановил? Насколько он далеко и есть ли смысл его преследовать?       Сурат за это время закончил осматривать осадок, что медленно испарялся, странно переливаясь на свету. Он задумчиво провел по диску с папоротником, что скреплял браслет. Его Чар никогда не снимал. Как думали некоторые в организации, причиной тому была связь украшения с его способностями. — Зараза, неужто упустили? — Чертыхнулся Иэн возвращаясь обратно в центр квартиры. Сурат же, сделавший все выводы, подошел к разбитой вазе. — Явно быть беде, черт. — Возможно. — Встав на колено, Ачарья промыл пальцы в лужице. — У него — своя судьба. И вы скорее всего вскоре пересечетесь. — С чего такие догадки, колдун? — Когда я шел сюда, я знал, что заключу четверых человек. — Сказав это, Чар кивнул на Гоголя и Иэн, спохватившись, двинулся к нему. — Скорее всего, пятый уже прошел через изменения, что исказили его судьбу. Но обновления связывают их с нами. Мы притягиваемся друг к другу — это закон. — Руки Гоголя также были скрещены без особых сопротивлений, после чего Чар коснулся браслета и произнес вновь: — Cosy Prisons.       Оставшиеся три тела также исчезли, а сам Чар взял нарцисс и стал растирать его в руках, рассматривая белые лепестки и желтую сердцевину. Иэн ходил по апартаментам в поисках возможных улик, но, кроме оружия, совершенно ничего не нашел. Ни документов, ни иных вещей, которые могли бы вести к более важным шишкам. К примеру, к тому самому «Боссу», о котором проговорился Дантес. — Видно, придется допрашивать их в личную. Чар, ты знаешь, Лаффокс ещё в Селисе? Его поезд скоро должен отъехать. — Если Лаффокс нам нужен, он останется в городе. — Я все-равно звякну. — Не обожженной рукой Стэнли достал из одного из своих карманов раскладушку и начал набирать номер. — У меня к тебе иной вопрос. — М? Какой? — Иэн отвлекся и повернулся к Сурату. — Эту вазу разбили об тебя? — Ну, даж не знаю, аллергический ожог на пол руки, зуд, крики отсюда. Об кого еще её могли разбить? — Этот цветок — нарцисс. На языке цветов он обозначает весну. Нарцисс быстро цветет и также быстро увядает. Коснувшись тебя, он стал мостом к воде. И зная его другие значения, как и твой недуг, это — недобрый знак. — И что же он обозначает? — Хоть Иэн и не характеризовал себя, как человека суеверного, слова Ачарьи его насторожили. — Нарцисс — символ смерти в юном возрасте. Учитывая, что этот цветок последний раз был с тобой, я советую быть осторожным. — Хм... Чего мне стоит остерегаться, чернокнижник? — Все еще с усмешкой спросил Стэнли, на что Чар опустил бутон в его сторону. — Старайся всеми силами избегать человека с желтыми глазами. — Наконец, вернув растение обратно в лужу, Чар добавил. — Тебе было интересно, зачем я нарядился в белый. Белый — цвет траура на моей родине. Кто-то из моего окружения умрет в скором времени.       Сказав это, он поднялся и, перебрав четки на браслете, двинулся к выходу. — Почему ты не бываешь на наших посиделках? Таких страшилок там сильно не хватает! — Иэн словно бы пропустил жуткие наставления мимо ушей, шагая вслед за напарником. — Мне нужно отнести заключенных на их место. Передай Мэнсфилду, что я не приду на вечернее собрание. — Какое собрание?       Когда Иэн вышел на улицу, Чара уже и след простыл. Сероглазый остановился в небольшом дворике. Дом, из которого он вышел, бросал тень на соседнее здание. Кроме Стэнли здесь никого не было. Постояв так и вдохнув утренний воздух, он все же набрал телефон Лаффокса.       От стены оттолкнулась фигура. Двигаясь за спиной Иэна, она перешагивала с одной слабой ноги на вторую, пока не встала с ним на одну линию. Одной из рук, человек поправил свою маску, после чего поднял взгляд сквозь прорези на того, кто почти в одиночку расправился со всеми его напарниками.       Капюшон с самого начала не планировал убегать. Если бы не тело, давшее о себе знать с посещения странных развалин, он бы сам рвал и метал вместе со своими товарищами. Однако теперь вот он, здесь, один. Впрочем, хандра отступила, и взамен ей человек почувствовал необычайный прилив сил. Из-за его спины постепенно поднимался столб энергии, принимавший форму какого-то абстрактного существа, или даже множества существ. Энергия выходила из-под маски, из прорезей костюма, даже из глаз, готовясь к одной единственной атаке, после которой от 19-летней цели не останется и следа. — Чар уже там. Да, спасибо. Удачного дня!       Иэн сложил свой телефон-раскладушку и убрал в карман, как вдруг почувствовал что-то за своей спиной. Что-то тревожное. Будто бы кто-то смотрел на него, не сводя глаз. Стэнли медленно повернул голову.       Капюшон среагировал мгновенно, и вся накопившаяся в нем энергия, собравшись в одну сущность, сорвалась, полетела на парня неостановимым потоком. Окончательно повернувшийся Стэнли успел только прикрыться руками, и...       В голову человека в маске влетела пуля, возникшая из ниоткуда, вслед за ней — еще одна и еще. Целый град снарядов столкнул Капюшона с места, отстреливая пальцы, дырявя грудную клетку, руки, голову, окрашивая все одеяние селисца в красный. Когда патроны закончились, большая часть как головы, так и тела человека была выплеснута на ту самую серую стену, чуть темнее остальных из-за падающей на неё тени. В воздухе оседал красный туман, а труп, упершийся в здание, медленно сполз на пол, окончательно размазывая по нему же собственные жидкости.       Иэн перевел взгляд на место, откуда раздалась очередь, и заметил, как из пустоты, словно из вязкой субстанции, вываливается обойма, а вслед за ней проявляется и тело стрелявшего, будто эта невидимая вязкая жидкость медленно стекает с него.       Флегматичный взгляд зеленых глаз с вечно опущенными бровями, ярче выражавшими безразличность. Постоянно закрытому от солнца сероватому лицу гордости придавал вздернутый нос. Губы замерли, будто бы с рождения, в недовольном изгибе. Лицо гладкое, без лишних волос. Цвет их можно было узнать только по слабо видным бровям, либо по терракотовому локону, что иногда выбивался из-под обтягивающей голову балаклавы, не скрывающей только лицо мужчины.       Черная раскрытая куртка с зеленой облегающей футболкой, латексные темно-красные штаны, красные кроссовки. Еще один член «Scoundrel Days», Стив Хейг, задачей которого была охрана других, более важных участников организации, либо же важных лиц, показался из тени и хмуро окинул Стэнли. — …привет, Стив. — Произнес Иэн, постепенно приходя в себя.       Хейг в ответ грозно промолчал. Преобладание в его костюме кожи и латекса объяснялось спецификой его способности, скрывавшей его от посторонних глаз. Пистолет-пулемет, полностью разряженный, он убрал в кобуру на поясе, не забыв подобрать пустой магазин. Приблизившись к Иэну, коллега ухватился за балаклаву и сдернул её с головы, встряхивая своей шевелюрой. — Будь осторожнее, не в песочнице играешь. — Гневно сказал он, на что Стэнли, облегченно выдохнув, все также легкомысленно усмехнулся. Спиной Иэн почувствовал резиновую текстуру, что стягивала на рубашке рассечение от выстрела. — И как давно ты здесь? — Достаточно. — Не помню, чтобы просил тебя о помощи. Побоялся, что не справлюсь с парой бандитов сам? — Проследил по просьбе Дракона. Потому-что кое у кого есть тенденция сбегать куда попало, даже не проинформировав остальных, что сильно теребит его чувствительные нервы. — Другого и не стоило ожидать... — Иэн вздохнул, а затем двинулся к выходу из переулка. — Так зачем к нам подходил Тони? — У Мэнсфилда — важное дело, требующее присутствия всех доступных членов организации. Сегодня ночью будет собрание в доме «Scoundrel Days». Собираться начнем с восьми. И только посмей куда-нибудь сбежать оттуда! — Спокойней, Стив. — Иэн похлопал коллегу по плечу, на что тот отвел глаза и прекратил хмурить брови. — Можешь не беспокоиться. Я умею учиться на своих ошибках.         — Еще бы ты это на деле показывал, а не на словах. — Хейг вздохнул. — Себя не жалеешь — других хоть пожалей. Знаешь, как мне прилетело за твою прошлую выходку? — Ох-х, мне жаль. — Иэн виновато опустил взгляд. — Прости. — Дело не в этом. Дракон — предвзятый и высокомерный мудак, но я сомневаюсь, что вел бы себя иначе, будь я им. Поставь себя на его место: во всей организации есть лишь один участник, в котором ты видишь будущего главу, успешного лидера, и тут ты узнаешь, что его убил торчок в переулке. Было бы печально так потерять человека, на которого возложены все его надежды. — ... — Уверен, меньше всего ты хочешь не оправдать его ожиданий, верно? — ...верно. — Поэтому больше так не делай. Я тебя из каши, которую ты сам завариваешь, вытягивать не собираюсь. — Окей, окей. Понял — принял.       Тело члены «Scoundrel Days» решили оставить так. Всё равно о нем скорее всего позаботятся стражи. А, учитывая, какое решето из парня в маске сотворил Хейг, искать в нем улики было бы простой тратой времени. Стэнли взглянул на товарища. — До восьми вечера ещё далеко. Не хочешь завалиться куда-нибудь? — В Селисе-то? Рассмешил. — Хейг скептически скривил рот. — Не поверю, что здесь есть хоть что-нибудь, стоящее внимания. — Спорим, что есть? — Вдруг загорелся Стенли. — Стоящее, причем, не просто общего внимания, а конкретно твоего. — На что? — На что предложишь. — Тогда давай на желание. — Хо-хо. Выиграю — и смогу заставить тебя сделать что угодно, я прав? — Верно. Но если мы ничего не найдем — пеняй на себя. Не вылезешь из домашнего ареста следующие два месяца. — По рукам. У нас впереди целый день. Пара примечательных мест у меня есть, так что что-нибудь в этой «сплошной серости» мы раскопаем, будь уверен. — Мечтай-мечтай. — Готовь свое желание, Стив, — скоро оно будет моим! Ха-ха!       О теле в переулке никто не узнает — на то есть СМИ, невидимой рукой отвлекающие общественное внимание от таких мелких проблем. Вряд ли у этого тела будет какая-то специфичная история. Зато, из-за него одна из селисских стен сегодня стала чуть краше остальных. Хоть и всего на момент.       Так протекает жизнь в Селисе, будь он обычным или темным.       Так жители этого города встречают свое раннее утро.