CUBE: Жак-Жак в поисках счастья.

      Рабочий город Селис, «Блюдце» восточно-европейского гиперкуба, сочетал в себе много образов. В центре — забитый офисами улей, полный копошащихся рабочих, во внутреннем кольце — бесконечный ряд палаток, ковров, деревянных столиков и нескончаемой болтовни о выгодных ценах на любые товары, в окружных районах — сонный быт, вездесущие продовольственные магазины, гулкий шум ещё живых заводов и тянущиеся к верхней грани панельные здания. Какой же Селис там, где почти не живут люди?       Внешнее кольцо, как его называют жители — то немногое, что осталось от Селисской зелени, не срубленное, не выравненное, не утрамбованное под фундамент новых зданий. Длинные, поросшие высокой травой поляны с табличками «ОСТОРОЖНО, КЛЕЩИ», маленькие болотистые озерца с лягушками, небольшие холмы, что перетекают в редкие леса — тянущиеся к небу тонкие березки, похожие на перья тополи, густые клены, вечнозеленые хвои.       Внешний круг — спокойное место, подавляющее в своих густых частях всякий идущий от центра шум. Неудивительно, что некоторые селисцы, кому под сорок, уходили жить сюда — шагая к граням, легко наткнуться на чью-то избу, скорее всего недостроенную, заброшенную или заколоченную досками от любых гостей. Одна такая мелькнула в гуще листвы, прежде чем исчезнуть за рамкой окна белого кадиллака Dwarf.       На скорости ста километров в час воздух разбивался о прохладную ладонь, принимая по её желанию любую форму, обволакивая потоком вплоть до локтя. Элегантные пальцы медленно «схватили» его, прижимаясь друг к другу подушечками, и в их хватке засверкали синие искры-бабочки, тут же растворяясь серым шлейфом дыма. — …что с допросом шайки Айланда?       Пассажир в темном салоне закатил серые глаза, складывая ногу на ногу. — Ты на что-то надеялся? От незначительных сошек только незначительное и ждать. Грустный студент, способный оплатить колледж только через бандитизм, ведь он не хочет работать — после третьей подобной предыстории и слушать устал. — Значит, у тебя ничего? «Лучший из лучших» и все, что ты добыл нам — это ничего. — За глубоким голосом последовал вздох. — Может, стоило поручить работу Эвану? — Может и стоило, если вместо результатов ты хочешь унылую рок-балладу. — Серый глаз вновь наполнился розовым, Лаффокс улыбнулся в привычной манере. — Каждый из людей Айланда ведет только к Айланду. Айланд ведет к Маркизу. Где Маркиз, дружок?       Вместо ответа, Дракон откинул голову на спинку сидения, протяжно хмыкая. — То-то же. Не вам жаловаться, учитывая, с чем мне приходиться тут работать. — С усмешкой Кавински натянул кожаную перчатку обратно на руку. — Максимум, что тебе принес бы твой волчок — это то, что «Айланд» — это прозвище. Фе-фе-фе, такой он знаток культуры. Хочешь узнать, кто Айланд по паспорту? — Почему не поймаешь Маркиза сам?       Намёк на улыбку был стёрт с лица агента, и он брезгливо махнул рукой. — Лень силы тратить. Пару раз найду вам Маркизов — и отправите меня кофе вам носить. Хватит с вас и щедрых допросов. — Взгляните, Джеймс Бонд слишком боится рафа с миндальной пенкой, чтобы выполнять свою работу. — Моя работа в этом городе закончилась ещё позавчера. Это — так, одолжение на раз. И то, вы меня расходуете на детишек с игрушками, с которыми справился бы даже ваш волк-лежебока.       На мгновение в машине возникла тишина, разбавляемая клацаньем Вельвет по клавиатуре её ноутбука. Блондин продолжал сверлить пассажира взглядом сквозь черные очки в форме стрекозиных крыльев, пока тот, без какого-либо беспокойства, любовался удаляющимся городом. Поняв, что большего он из агента взглядом не высверлит, Дракон потянулся к мини-бару. — М-м. Ждем новой амбициозной банды? — Сказал все за меня. — Лаффокс улыбнулся и тут же поймал брошенную банку. — Яблочная? Яблоко в день — и к доктору не нужно. Рад, что помнишь мою любимую. Со мной сложно держать что-то в голове, фе-фе-фе.       Владелец машины отреагировал на смешок тихим вздохом. Его взгляд перешел на маленький, по сравнению с рукой, телефон, в то время как Кавински вновь отвернулся к пейзажу в окне.       Края привокзального все ещё виднелись на горизонте, пока старым и новым селисским зданиям на замену приходили клены и тополи. Леса опоясали горизонт, рядом с дорогой росли лишь редкие, перенесенные малиновыми свиристелями пучки. Бетонный серпантин стелился сквозь проплешину внешнего кольца в виде широкого, местами ещё желтоватого поля. Здесь дышалось свободнее, хоть всего и на долю, несмотря на близость к южной грани Селиса.       «Всяко лучше городской суеты.» — Усмехнулся серебристый, ловя взглядом узоры белых, слегка золотистых по краям облаков. — Все же уезжаешь в Гинсо? — Очень скоро. Сперва хочу закончить с ещё одним интересным личиком. Насколько я помню, верхушка среднего роста по Селису достигает 185-ти. Если в морг завезут кого-то повыше — сбросьте мне весточку. — Виктора хоронить собрался? — Усмехнулся блондин, кивая сидящей рядом секретарше. Вельвет тут же приступила к печатанью новых писем. — Ой, Виктор скорее разложится на плесень и липовый мед, чем подохнет. Когда он в последний раз брался хоть за что-то опасное, напомни? — Кавински поправил лежащий на плечах пиджак, вновь возвращаясь взглядом к собеседнику. Собеседник вложил патрон в барабан револьвера. — Ох-хо-хо-о-о, не знал, что у нас планируется мокруха. И ты взял меня? Чтобы я тебя прям на месте скрутил, малой, да? Все разрешения на руках держишь? — Если нужны бумаги, можешь поискать их у себя в жопе. — Процедил Дракон сквозь зубы, но, не сумев удержаться, сорвался на смех одновременно с пассажиром. — За такой язык тебя бы током ударить, так тебе ведь понравится! Фе-хе-хе-хе!       Тяжелый смех, больше похожий на кашель, и почти совиное ухуканье заполонили салон, пока один из них наконец не унял себя, вкладывая следующий патрон. — Это — экзамен. Я не задерживал их, не беседовал с ними, я знаю лишь о их действиях. — Третий патрон заскользил на свое место. — Мне интересно, из какого они теста. — Почему не спросишь меня? — Хватит с тебя и их историй. Мне нужна ясная картина, без чужой оценки. Тюрьма — не самое страшное наказание, один из них уже сидевший. Посмотрим, как они поведут себя, почуяв запах смерти. — Четвертый патрон в пятизарядном револьвере. — От этого будет зависеть мое решение.       Пятую камору Дракон оставил пустой, защелкнув барабан на место, после чего убрал револьвер обратно в кобуру. — Работу с результатами оставляю на тебя.       Спустя десять минут Dwarf начал замедляться, пока и вовсе не встал на обочине, рядом со спуском в низину. До грани — подать рукой. Лаффокс раскрыл дверь и выпорхнул наружу, ловя лицом холодный ветер. Ни один мускул не пошевелился. От вылезающего Дракона лимузин слегка накренился.       Полдень, с бледно-голубым, как талый лёд, небом, где редкие облачка губкой впитывали все холодные лучи. Проходя по ползущим теням, Кавински подошел к своему коллеге и посмотрел на край дороги. На зеленом спускающемся ковре, где-то в десяти-пятнадцати метрах от асфальта, на коленях стояли четыре силуэта в своих коричневых костюмах. Руки в наручниках за спиной, склоненные головы, глаза обвязаны белыми лентами — чтобы не видеть деталей. Только слушать, в долгом, мучительном ожидании. — И долго они здесь стоят? — Спросил Лаффокс полушепотом, поднимая взгляд на черные очки напарника. — С рассвета. — Не боишься, что сбегут? — В ответ блондин кивнул на линию деревьев. Среди них, почти у кроны, мигнули белые окуляры. — Они догадываются о чьем-то присутствии. Мотивирует не глупить лишний раз.       Дракон шагнул на высокую траву и съехал по спуску. — Белый, интересный выбор для повязок. — Подметил агент, следуя за членом Scoundrel Days.       Разговоры кончаются с приближением к заключенным. Теперь сцена — в руках Дракона, под его полным контролем. Сколько бы Лаффокс ни подтрунивал над гангстером-переростком, он никогда не мешал ему делать свое дело, как и Дракон не мешал Кавински делать свое.       Взгляд цепляется за влажную ткань, будь то вспотевшие подмышки на белой рубашке или промокшие от росы колени, все восемь.       Самый высокий из пленников с бритой головой и стиснутыми зубами, видно по напряженным скулам. В прорези воротника выглядывали компрессы с сеточным узором, поверх недавно оголенных мышц. Несмотря на внимание врачей, лицо все ещё покрывали гематомы. Он сохранял свое положение, но продолжал дергать руки, ободрав запястья о стальные обручи.       По словам Сурата, на ободранном плече раньше красовалась татуировка в виде солнца. «Splendor Solis». Что ж, свежий пласт кожи ею светить уже не будет. Если, конечно, бывший заключенный переживет сегодняшний день — Дракон не переносил преступников, отчего нахмурился при виде уцелевшей татуировки-номера на шее громилы.       Второй из шайки, с круглым лицом и сгоревшими на солнце щеками, дрожащий, как лист на ветру. Непричесанные, жирные волосы по плечи ещё вчера стояли дыбом, когда Кавински ворвался в его комнату. Агент даже не мог сказать, от чего Гоголь дрожал больше — от последствий допроса, утренней прохлады или же страха, просочившегося по всей спине одним темным пятном. Вправленное плечо все ещё болело, судя по постоянным дерганным движениям. С первыми шагами поблизости он зажмурился. Будь его воля — Лаффокс бы сжег эти тоненькие, вялые усики, что так некрасиво дрожали с губами.       Самый опытный из четверки, Седой, держался спокойнее всех. Неизменное лицо, пополнившееся новыми заплатками на подбородке, ровная спина, словно это ещё одна тренировка в военном лагере. Тот, кто знал свое дело. Если бы не богатый опыт Лаффокса, он бы вряд ли вытащил что-то одними лишь пытками — прошедшие через дикие кубы были тверже армированной стали.       «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей.» — Непроизвольно заговорил классик в голове Лаффокса, хоть и голосом его товарища в газетном костюме.       Последний из них внешне самый молодой, в зауженом под талию пиджаке, с модной голубой прической, которая сейчас потеряла всю форму и липла ко вспотевшему лбу. Он повторял за стариком, хоть и не видел его: также крепко держался, но заметно устал за все время. Готовый, спокойный, хоть сквозь повязку двумя пятнами и просачивалась влага. Двадцать два года, только встал в жизни на твердую почву — и уже под угрозой клейма на шее, старости за решеткой, социального забвения.       Дракон обошел всю шеренгу, не говоря ни слова. Одной его поступи было достаточно. Может, первого человеческого, что эти четверо услышали за этот день. Плечи Меченого заметно напряглись, он начал прислушиваться. Молчание, повисшее в воздухе, заставляло Гоголя сжаться, как пружина.       Осмотрев линию, Блондин остановился. — Заключенные. — Тяжелый голос раздался, как гром среди ясного неба, заставил двух людей помоложе вздрогнуть.       В лучшей ситуации их бы мариновали в клетках с неделю минимум, прежде чем решить, куда направить бандитов дальше. Инцидент с перезарядниками заставил Scoundrel Days срезать углы.       Никто из четверки не подал голоса. После поимки они были куда шумнее. Дракон кинул взгляд на Кавински, и тот снисходительно кивнул ему, словно говоря «пожалуйста». — Михаил Дровченко, 38 лет. — Бритый нахмурил редкие брови. — Шарль Снегирёв, 28 лет. — Гоголь сжал потрескавшиеся губы. — Макар Андреевич Срыв, 51 год. — Седой остался неподвижным. — Питер Невский, 22 года. — Крашенный парень осторожно кивнул. — Можете забыть каждое из этих имен, они вам больше не понадобятся.       Густая туча вновь покрыла солнечный круг, её тень мрачной завесой наползла на поляну. — За покушение на убийство вам светило бы от восьми до двадцати лет лишения свободы. Но вступивших в наш мир должно оценивать по законам нашего мира. Для вас, судьей… Присяжными… И палачом, стану я.       Здоровая, как человеческая голова, кобура из белой кожи, тяжелым грузом свисавшая с одного из позолоченных ремней, щёлкнула, и блондин вынул из неё револьвер, огромный, увесистый, но лежавший в его ладони как обычный пистолет. Магнум, холод которого чувствовался при одном только взгляде.       Покой этого поля доживал свои последние минуты. — Низменные желания, идеализм, «просто выполнял приказ» — мне плевать на ваши оправдания. С моей точки зрения, вы вчетвером — пешки в руках уже мертвого преступника. Тем не менее, вы — пешки, что спустили курок. — Тень Дракона медленно ползла между заключенными, награждая своим вниманием каждого в равной степени.       Крупный палец с черным лакированным ногтем щелкнул по металлу. Закрутившийся барабан натягивал на себя нервы каждого из присутствующих. — Одно убийство, капля в море — оно бы перевернуло весь чертов город с ног на голову. Грязь, скрывшаяся в тенях, сорвалась бы с цепей, если бы у вас получилось. Мы в этом котле страдаем в последнюю очередь. Первым бьет по родственникам, — Бритый оскалился, натягивая цепь наручников. — по вашим сестрам, племянникам, — Старик нахмурил брови, оставаясь неподвижным. — по вашим матерям. — Дантес судорожно выдохнул, стараясь сохранять спокойствие.       В солнцезащитных очках отражалась каждая реакция, пока блондин делал для себя выводы. — Но вас не заботят чужие жизни. Вы невежественны. — Шаги стихли напротив Меченого, наклонившего свою голову в бок. — Невежество — это грех, отравляющий общество. Стирающий рамки дозволенности, превращающий людей в дикарей. Эту заразу необходимо рвать с корнем.       Револьвер дамокловым мечем навис над самым высоким из четверки, широкоплечим бойцом, кандидатом в мастера спорта по тяжелой атлетике, в свободном свитере и длинном, хоть и рваном, плаще-пиджаке. Дровченко выдохнул носом, наконец поворачивая голову вперед. — Полагаю, тебе ничего не нужно объяснять, Меченый. — Полагай все, что хочешь, козел. — Ответил он почти буднично, тут же стискивая зубы для удара… Которого не последовало. Озадаченно выждав, Михаил улыбнулся. — Ну давай, замарай ручки. Неужто боишься выговоров от начальства, трус? «Палач», тоже мне — вы грохнули бы меня раз сто, если бы могли, а не связывали где попало, м? Давай, мусорня, пинай! — Опускаться на уровень свиньи — значит стать свиньей. Понравилось сидеть за решеткой? Или это у вас с братом в крови? — Закрой пасть! — Меченый дернул руками, но сталь прочно сковывала движения. — Только посмей про него вякнуть… Строишь из себя важного, но ни черта не знаешь. — Я прошелся по приговору, тщательно. Сейчас он там, где и должен быть. — А кто ты такой, чтобы судить его? Это ваша блядская система — ваши чертовы пятиметровые болванчики и ленивая опухоль в форме — причина, почему он сейчас за решеткой, с этой ебучей меткой на шее. Никто даже не стал разбираться! И если бы- — Вы убили человека.       Меченый прервался, стараясь подобрать новые слова. — Ты убил больше одного. И убил бы ещё больше. Каково твое оправдание? — Они- — «Заслужили этого?» Чем? Тем, что их жизнь лучше вашей? Одноглазый причастен к судьбе твоего брата? Твоей? Может, он не так жил? Сколько ты вообще знаешь о нем? — Хват на рукояти револьвера сжал поверхность до скрипа. — Кто ты такой, чтобы судить, кто заслужил смерти, а кто — нет? — Хочешь, чтобы я поплакал и раскаялся, кусок говна? — А ты можешь? — Дракон замолк в ожидании ответа от Михаила, но тот продолжал скалиться, вновь и вновь стараясь сдернуть наручники. — Знаешь, я понимаю, каково это, переживать за брата. Судьба не должна разлучать их, это грязный ход. Через неделю я навещу его. Мы выйдем из стен куба, вместе. Проедемся до внешнего круга. — Не смей. — Я привезу его на это поле, подышать чистым воздухом. К тому моменту останки исклюют вороны, первыми в ход идут глаза. Мягкие ткани. То, что удобнее рвать. — Не смей, сука. — Мои люди проследят, чтобы тело не утащили собаки. Это не спасет от запаха, от личинок тоже. От испарений и утренней влаги тело разбухнет, позеленеет. Скорее всего, Гаврилу Дровченко вырвет. Я дам ему поцеловать тебя, даже если он не захочет. К сожалению, у него не будет твоих привилегий — отсутствия зрения и права быть первым.       Свист ветра и тихую мелодию сверчков прервал вопль. Громкий, влажный, задыхающийся от всхлипов крик. Гоголь, все это время дрожавший, как осенний лист, но при этом державший свою форму, вдруг упал на землю и завопил: — Не убивайте-е-е-е! Пожалуйста, не убивайте меня-а-а! По–пощади-и-ите! Я ничего не сделал!       Нараставшее напряжение между говорившими растворилось, взамен оба удивленно подняли брови. Даже Лаффокс, изрядно побеседовавший с ними на каждом из языков допроса, с интересом прищурил взгляд, как только Снегирёв стал извиваться, словно дождевой червь. — Что ты делаешь? — Меченый повернулся на звук. — А ну прекрати, блять, не показывай им свою слабость! — Прошу, что угодно… Что угодно, но не убивайте-е-е! У меня… у меня есть мама! Мама и папа! И– и– и они… Пожалуйста, не разбивайте им сердце! Они старые, им– им– они не заслужили потерять меня! Пожа-алуйста-а-а не надо-о-о… Я сделаю все-о-о-о!       Брови Дракона сползли обратно к очкам, а рот исказился в отвращении. Когда Гоголь начал ползти вперед, он произнес, с холодной сталью в голосе: — Встань. — Нет, нет-нет-нет не надо, не надо пожалуйста, не надо, я… Я ничего не делал! Я никого не трогал, это они… Они заставили меня! Они, потянули меня, я даже… я даже не думал, что все будет настолько серьезно! И… и, и я никого не бил! Спросите, спросите у своих людей, я не причинил никому вреда-а-а! — Не заставляй меня повторять. — Даже того мальчишку… Не трогал! Спросите, спросите у него, он же… тот мальчишка, даже не замахивался на него! И– и– и стрелял старый, не я! — Курок револьвера взвели с щелчком, от чего и так плаксивый голос Гоголя перешел в истерику. — Ум-моляю, послушайте! Послу– слушайте, послушайте, я безвреден! Я не должен быть здесь, я б-больше никуда не с-сунусь, я буду сидеть дома, вы не услышите обо мне-е-е! Прошу, не надо… не надо!       Терпение члена Scoundrel Days мало кто мог охарактеризовать, как безграничное. С бритого уголовника мушка медленно переползла на косматую голову, уткнувшуюся в грязь лицом. — Считаю до трех. — Это нечест– это неспра– нет, нет-нет-нет, пожалуй– — Эй, мудила, отстань от него! — Выкрикнул Меченый. — Я твоя цель! Говори со- — Один. — Постойте! — Сжав от страха плечи, Снегирёв попытался подняться на колени, но вновь плюхнулся в грязь лицом. — Пожалуйста, я не могу в– я не могу встать! Постой– я буду стоять, поставьте меня на- — Два. — Просто помогите мне встать! Пожалуйста, я понял, я все понял! Я не могу встать! Я не могу встать!       Дракон тяжело вздохнул, от чего кряхтения и мольбы Гоголя сменились беспомощным визгом. Визгом, в котором растворился хруст плеча, тяжелый выдох и шелест прижатой травы. Только когда Гоголь судорожно захватил воздух и замолк, его всхлипы заменил пропущенный сквозь оскал рев, и пылающее гневом «Сдохни». Вставший на ноги Меченый кинулся в сторону Дракона, опуская голову, готовясь повалить его, как игрок в регби, и если не навредить, то хотя бы замедлить, дать шанс остальным. Расстояние в несколько метров, он расправится с ним за секунду.       Неуклюжий шаг, уверенный второй по влажной земле, третий в опасной близости от цели.       БАХ-Х-Х!       Звуковая волна раскатилась до самой грани, и тело, отброшенное, грохнулось назад на те же три размашистых шага.       Уши тут же заложил звон, Дантес сжал зубы, прижимая подбородок к груди. Замерший на мгновение Гоголь вновь перешел на крик, неуклюже разворачиваясь и пытаясь подняться на ноги, чтобы побежать прочь. Не получалось — с каждой попыткой он вновь плюхался на землю, чувствуя вместе с запахом травы витающий в воздухе жженый порох.       Тяжелый шаг прозвучал за спиной, сердце разогналось в дробь, новая попытка встать и новое падение. В голове рисуется картина разорванной головы Меченного, лопнувшей во все стороны багровым всплеском черепа, свисающих соплями сгустков расплескавшегося мозга, разорванных мышц и кожи, распустившихся, как цветок ликориса.       Не удается бежать — значит нужно ползти, как бы ни болело плечо, как бы ни ныли уставшие колени. Ползти как можно дальше, пока сзади раздается второй тяжелый шаг. — Гоголь. — Очередной рывок прервался, когда его широкую штанину придавило туфлей. Снегирёв взвизгнул и замер, боясь, что любое его действие спровоцирует новый выстрел. — Тебе есть, что добавить?       Голосивший минуту назад Снегирёв застыл, вжав голову в плечи настолько, насколько это было возможно. Его розовое лицо тем сильнее бледнело, чем дольше в воздухе зависала молчаливая пауза. Дракон хмыкнул. — По твоим словам, ты невиновен. — Гоголь молчал. — Совершенно безвреден. — Гоголь продолжал нервно дышать носом. — Никому не причинил вреда. — Вновь тишина. Густые светлые брови раздраженно изогнулись. — Я похож на экстрасенса, Гоголь? По-твоему, я умею читать мысли?       Парень замахал головой. — Тогда отвечай, когда с тобой разговаривают. Утверждал это? — Д-да, сэр. — Сэр? Это что-то новое. — Блондин наклонил голову. — Я могу тебе верить? — Да, сэр. — Значит, ты говоришь, что тебя заставили присоединиться к этой группе. Это правда? — Заставили, заставили, да. — Снегирёв нервно кивнул. — И что ты не знал, чем занимаешься, вплоть до покушения. — Ничего н-не знал… М-меня обманули. — Первое дело. — В ответ, Снегирёв активно закивал. — Что привело тебя к людям в костюмах?       Гоголь замолчал, то ли подбирая слова, то ли вновь поддаваясь панике. Впрочем, ненадолго — вспотевшей спиной он чувствовал, как жжется взгляд их «судьи». — Извините, сэр. Т-то же, что и всех… Меня прогнали с работы… Избавились, как… Как от дворняги, хотя я… Я делал все, как говорили, просто… Просто сидел себе, а меня… Люди в костюмах искали таких же, кого не берут, предлагали вступить. Я право– Я думал, это все мирное! А п-потом… Они привели меня в квартиру, и- — За что тебя уволили? — Прервал твердый голос, оборвав нарастающую речь. — Сэр… Сократили. Сказали, что… Моя должность больше… Не требовалась. Заменили вычислительной машиной. Никто больше не хотел брать… Из-за отсутствия опыта. — М-м. Дракон хмыкнул, будто размышляя над всем услышанным. — Значит, ты не проявил инициативу, не напросился сам, когда группа уже состояла из четырех… — …Сэр, — Гоголь поперхнулся. — и не участвовал в избиении менеджера из своего офиса… — Сэр! Сэр, нет- — произошедшего сразу же после твоего присоединения. — Сэр! Я- — Не жалел, что вы стреляете, ведь не удастся снять часы с трупа. — Сэр… — Не перебивай. — Раздражение в голосе прервало выкрики Снегирёва, сжимая губы как невидимой застежкой. — Думаешь, что мне можно вот так врать? — …Нет, сэр. — Ты уверял, что тебе можно верить. Что же я слышу? Сплошная грязная брехня. — …Простите, сэр, я- — Ты заставляешь меня повторяться, Гоголь. Я ненавижу повторяться. — Дракон выждал паузу, в которой затихли даже всхлипы преступника. — За что… Тебя уволили? — …Моя должность- — Не пытайся! Скормить мне то же дерьмо, что и раньше. — Но это правда! Это все по надуманной причине! Они наняли на мое место другого, буквально через неделю! Это то, что они сказали мне! — Ты знаешь, из-за чего конкретно потерял работу.       Голос продолжал давить на Снегирёва, словно в ожидании, что тот вот-вот лопнет, как воздушный шарик. Но Снегирёв молчал, словно перебирая варианты в голове. — …Я один раз не справился с поставленной задачей, и- — В лице твоей коллеги. — Утверждение, прозвучавшее, как точка, неумолимая к версии Гоголя. — Той, что ты преследовал около года, на работе и вне. Той, опасения и претензии которой ты пытался смахнуть на её паранойю, пока это не дошло до Кадров. Менеджер, вступившийся за неё — разве не он стал первой целью вашей группы? Выставленный перед товарищами, как отобравший твое место по надуманной причине. Его рука до сих пор не срослась, о чем ты тоже в курсе.       Оправдания прекратились, вместо них из передавленного повязкой носа стали доноситься всхлипы, один за другим, как будто его прикрытие, словно пластырь, резко сдернули, обнажая гнойную, нежелательную для чужих глаз рану. — Преследования длиной в год звучат, как хорошая причина для увольнения, Гоголь. — Тяжелый туфель сдвинулся, отпуская Снегирёва, хоть тот более и не пытался куда-то уползти. — Она п-первая начала… Дала понять, что… Что у меня есть шанс… — Только и промычал он, слушая, как вновь раскатистой трещоткой крутится барабан револьвера. — Я б-бы никогда… Я б-бы… — Даже сейчас у тебя нет хребта, чтобы с ответственностью принять свои ошибки. — Блондин перешагнул, вставая на одну линию со сдавшимся телом. — П…простите, мн-мне очень… мне очень жаль… — Не у меня нужно просить прощения. — Дракон вздохнул. — Тебе жаль. Но не за содеянное, а за то, что тебя поймали.       БАХ-Х-Х!       Тело рядом с седым вздрогнуло в мгновенном судорожном припадке и сразу же обмякло, пока вокруг крошкой рассыпалась земля. За жженным воздухом уже не ощущался запах травы, цветущих растений, или редких обрывков города, что могли доноситься нарастающим ветром.       Следующим в шеренге шел Макар, шаги затихли напротив него. Мужчина не шевельнулся с первого выстрела, ни телом, ни лицом. Даже сейчас, когда оглушительных бах раздался так близко к нему. — Седой. — Проговорил Дракон, оценивая на взгляд выдержку мужчины. — Ветеран вылазок в Дикие кубы. В других обстоятельствах мне должно было пожать тебе руку.       В ответ тишина. Срыв дышал методично, как по таймеру, почти бесшумно. Дракон ожидал его голоса, но когда от заключенного не последовало ответа, продолжил: — Слыхал, вам тяжело вернуться обратно, в цивилизованный мир. Насколько он может быть цивилизованным. Общество боится тех, кто пошел на жертвы ради него, не так ли? — Бывший солдат оставался неподвижным, неизменным в лице. Блондин хмыкнул. — Дикие кубы многое делают с людьми. Убийства из необходимости перерастают в привычку, не отлипают даже с возвращением в круг родных, близких. В безопасность. Рука так и тянется, чтобы вспороть кого-нибудь. Причина не играет роли.       Макар молчал. — Согласись, если бы не одноглазый — ты бы всадил пулю в кого-нибудь другого. Может, в пьяницу, или косо посмотревшего на тебя кассира, или группу подростков. Может, в чьего-то ребенка. Простая цель, да?       Макар молчал. — Сколько стоит поставить такого же снайпера напротив одного окна? С семьей местного строителя, с их детьми, что вместе ходят в музыкальную школу, на скрипку. С женой, что оставила фамилию Срыв у алтаря. На первый выстрел сбежится вся семья. Дальше — дело скорости и точности. Пиф.       Шелест травы, острый, как обточенные лезвия. — Паф.       Хлопающая ткань, подхватываемая ветром. — Пуф.       Вдалеке, среди крон деревьев, прорезался вскрик горлицы.       Макар молчал.       Дракон вновь сжал кулак, перебирая щелкающие, напряженные казанки. — …Думаешь, что знаешь, что тут происходит? — Блондин выдохнул носом. — Молчанием ты не выиграешь время и ни черта не добьешься. Двое из твоих напарников уже мертвы. Что ты намерен получить за свою выдержку?       Старик мог бросить в Дракона что угодно. Мог саркастично ответить, мог выкрикнуть что-нибудь злое, мог попытаться заговорить его. Любая реакция. Но Макар все ещё молчал. — Я могу изменить порядок в любой момент. — Щелчок револьвера навелся, но не на Срыва, а на голубую голову его соседа. — Тебе приходилось видеть, что происходит с лицом, когда в него попадает пуля. Умножь это на двадцать, и налепи на своего оставшегося товарища. — Седой нахмурился, замечая, как ускорилось дыхание Дантеса. Нахмурился, но продолжил молчать. — Что? Проглотил язык от страха? Позволишь мне выстрелить? Я думал, в солдатах закаляют сталь. Что я вижу? Сломленную, сумасшедшую тряпку.       Питер прижал голову к плечу, сжимаясь в ожидании худшего, готовя каждую свою часть. Наверное, он был рад, что не видел смотрящее прямо в него дуло орудия, один лишь звук которого уже рисовал яркие краски в его воображении.       Голос Дракона почти не менял тональности, не переходил на крик, но скреб по спине, словно когтями, готовыми вот-вот вонзиться внутрь и распотрошить тебя. И в ответ владелец этих когтей, этот зверь, хищник, продолжал получать тишину, изводившую его, наполнявшую его вены бурлящей кровью. Все что угодно могло произойти, что угодно, что разорвало бы это напряжение, как камень — поверхность воды. Но оно продолжало тянуться, и растягивало заключенных вместе с собой. Худшая часть была в том, что оно не заканчивалось.       Что с каждым звуком металла оно не кончалось.       Что с каждой новой давящей фразой оно не кончалось.       Питер был готов сорваться на крик. — От сына я ждал беды. — Ответ прозвучал тихо, но твердо, с хрипотцой, которую зарабатываешь с ходом тяжелой жизни.       Дракон поднял бровь. — Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды. — Продолжил Макар, все также неподвижный.       Новый тон в воздухе, на этот раз — не угрожающий, не напрягающий тебя до дрожи, до внутреннего слома. Непонятный. Блондин остановился, после чего опустил пистолет, раздраженно вздыхая. — А мне костер не страшен. Пускай со мной умрет моя святая тайна — мой вересковый мед.       Единственный раз улыбнувшись за весь допрос, с уверенным выдохом, Макар вернулся обратно к молчанию. — Смешно. — Напускной гнев исчез из речи члена Scoundrel Days. — Это подразумевает, что за тобой стоит какая-то «святая тайна». В сущности, ты не знаешь ничего, как и твой друг, и двое твоих товарищей. Плохая отсылка.       Тень дракона спала с Дантеса, возвращаясь к бывалому бойцу. — Неплохо. Не эффективно, но неплохо, достойно конфеты от воспитателя. Видимо, солдаты учатся узнавать запах крови. — В воздухе что-то действительно поменялось. Что-то, что заставляло каждый волосок на теле вставать дыбом. — Ты опасный, Седой. Ты опасен для себя, для близких. Человек, готовый взять винтовку в руки и выстрелить, как если бы он выгуливал собаку. Угроза для всего общества — вот что я вижу. Жестокие дураки, героичные идиоты, даже трусливые, жалкие черви — они не опасны. Встряхни их, брось в город — и они сольются с людьми, займутся своими жизнями. Может, даже забудут, и следующее утро начнется в тишине, порядке. Бросить к людям тебя — и ты вернешься, подготовленный, с целью идти напролом.       Дракон щелкнул по револьверу кольцом, как доктор щелкает по шприцу, чтобы вывести лишний воздух. — Солдат — это орудие, которое должно быть в руках знающего. Кто он без управления? — Мускулистая рука выпрямилась, Дракон нахмурил брови. — Бешеная псина.       БАХ-Х-Х-Х!       Вот так, с хлопком отброшенного назад тела, с тяжестью оседающего в поляне звука, Питер Невский, взявший прозвище «Дантес» в честь старой исторической дуэли, понял, что остался один. С громким ударом по патрону, с разрывом спрессованного пороха, с болезненно давившим на череп звоном он осознал для себя и смерть его молодого товарища Капюшона, о которой ему сообщил в минималистичной комнате допроса человек в асимметричном костюме, и гибель Меченого, периодически стучавшегося в дом его квартиры, чтобы пройтись по городу «за припасами», и кончина ужалившего его своими воплями Гоголя, что тихо кивал на каждой их ночной посиделке в слабо освещенной свечами кухне и радостно поддакивал каждому озвученному лозунгу, и что даже Седой, бывалый мужчина, научивший его разбирать «Москита», метко стрелять по-македонски из «Пажей», подолгу сидевший с ним над их дальнейшими планами и учивший «быть крепким», «держать спину прямо», «оставаться достойным человеком» — даже он не избежал этой жестокой участи. Следующим, и последним в этой линейке, был он.       С чего начнет «судья»? Назовет его по прозвищу? Упомянет его немногочисленную семью? Будет ждать, когда Дантес заговорит, чтобы засыпать его обвинениями? Или просто пустит ему пулю в голову, без каких-то раздумий? Что же будет дальше?       Голос, налитый сталью, подобный раскату грома… Молчал. Какое-то время все, что слышал Дантес, это шум ветра, то нарастающего, то утихающего. Вновь, стоило волнам разойтись, и водная поверхность натянулась, как пленка. Напряжение, проклятое напряжение в воздухе, что тянет во все стороны и давит со всех сторон в ответ. Смирение перетекает в панику, прежде чем взять обратно контроль, настолько, насколько сможет.       «Почему он молчит?»       Шаги. Нет, не тяжелые, как у человека с револьвером. Напротив. Легкая, едва слышная походка откуда-то слева. Она спокойно, даже по-будничному, протопала мимо него, как будто справа нет трех тел, содержание голов которых окрасило желто-зеленую траву в багровый. Более того, второй таинственный присутствующий насвистывал какую-то песню, что периодически играла по радио. — Питер. — Разрезал воздух голос палача.       Удивленный, даже растерявшийся, заключенный ответил: — Я. — Слышал, на старой земле стоял такой город. — Голос остановился, после чего добавил. — Популярная нынче веха, давать имена в память о нашем… Прошлом доме.       Вновь повисла тишина, прерываемая лишь копошением со стороны. Второй человек переворачивал тело, судя по дальности и тяжести звука — Меченого. — Мне сказали, ты хорошо стреляешь. — Дантес не торопился отвечать. — Подготовительные лагеря? — Да. Один курс. — Селисцу незачем военная подготовка, если только он не собирается в Дикие кубы.       Дантес кивнул. — Седой отговорил. — Из огня, да в полымя. — Палач вздохнул, делая очередную паузу. — В городе есть много иных возможностей заработать.       Дантес не ответил, выжидая, когда этот разговор перетечет в конфронтацию, атаку. Пререкание могло лишь спровоцировать, и он слышал, к чему это привело три предыдущих раза. Как объяснить ему отвращение, рождавшееся от каждого безразличного взгляда? От каждой надменной ремарки о его поколении? Панику, что проникала под кожу, стоило отложить газету и выглянуть в окно?       Палач не торопился нападать. — Тем не менее, за покушение вы не собирались получить ни гроша. — Мы думали, что сделаем себе имя. Среди всех бандитов города. — И я в курсе, что цель вы выбрали не из-за этого.       Шаг прозвучал без характерного ритма, без размеренности, по-будничному спокойно. Крупные, жесткие пальцы вцепились ему в лицо. Точнее… ухватились, за влажную повязку, и, с легкостью, сорвали с головы. Глаза тут же залило болезненно-яркой белизной, заставляя Питера зажмуриться.       С каждым открытием глаз, с каждым морганием, перед ним отчетливее проявлялся образ, смутный, темный, закрывающий весь небосвод своими плечами. С гривой зверя, с трепыхающимися рукавами, стеклянными «глазами», в которых отражалось побитое и влажное лицо селисца. Вышедшее из-за облаков солнце обрисовало вокруг его золотой прически горящий нимб. — Почему… Не «Дантес»? — Робко спросил Питер, боясь, что фигура двинется в его сторону. Палач стоял неподвижно. — Выступление кончилось, в актерстве больше нет смысла.       Питер прищурился и опустил взгляд. Крупный, стальной револьвер метил дулом в землю, раскачиваясь, как маятник, в опущенной руке. Барабан прямо напротив глаз, Дантес мысленно разобрал пистолет на каждую деталь, прежде чем повернуться в сторону.       Три его напарника лежали на земле, скрюченные, как изогнутая проволока. Их конечности не двигались, ни одна из них, каждый застыл в какой-то своей позе. Словно скульптуры. Плечи их костюмов покрыла влага. Только не багровая, с ошметками костей и мяса — влага от росы, скопившейся за утро на некошеной траве.       В их телах не зияли рваные дыры, не дымились выжженные раскаленным снарядом отверстия. Головы людей в костюмах находились на своих местах, в первозданном виде. Разве что ни один из мускулов не двигался, не натягивал улыбку к щекам, не заставлял нос шмыгать, не собирал елочку морщин на лбу. Повязка седого сползла вверх, оголив ледяной глаз, метавшийся в непонимании от вещи к вещи. Единственная подвижная часть. — Одного я не могу понять… — Тяжелый голос заставил вернуть взгляд на гиганта, будто это приказ. — Убили бы вы одноглазого. Сделали бы себе имя. Что дальше? Вы хотели заработать, как наемники? Просто получить признание?       Дантес встряхнул голову. Это входило в их план, но не было главной целью. — Молодой человек, перед которым открыты все дороги. Целый мир, полный неизведанного. — Питер опустил взгляд. — Зачем прыгать в мясорубку Диких кубов? Тратить свою жизнь на пачканье в этой грязи? — Холод сжимал плечи заключенного. — Что заставляет человека отбросить свою жизнь… Вот так?       Питер выдохнул, с тяжестью, после чего вновь поднял глаза к «нимбу» вокруг силуэта. Со всей оставшейся в его организме твердостью, он ответил: — Надежда… На перемены.       Силуэт поднял бровь, его голова медленно наклонилась, пропуская луч солнца в лицо Невского. — Интересно. — Проговорил он, но не стал продолжать.       Револьвер двинулся, поднимаясь на уровень головы Дантеса. Испуг вновь проснулся в теле, заставил дышать, как испуганное животное, пока глаза не отлипали от орудия, что почти уткнулось ему в лоб. Еще несколько сантиметров — и он бы ощутил круг холода чуть выше носа.       Дуло револьвера застыло, после чего ушло в сторону, и прозвучал новый       БАХ-Х-Х!       Прямо у уха, отнимая слух. Дантес зажмурился и свалился набок, пока его черепную коробку раздирал высокочастотный звон. Лицом он мог чувствовать вибрации от сдвинувшегося с места мужчины, но не более того.       Выстрел был не единственным, что он ощутил — что-то легонько толкнуло его в бок. Толкнуло с той стороны, где не было ни его товарищей, ни двух опасных людей, что сейчас говорили друг с другом. И теперь, сразу же после этого толчка, он чувствовал, как ощущения испаряются из его тела. Как перестали давить на мизинцы его не разношенные туфли, как пропало ощущение влаги с колен, и следом — боль в коленных суставах, как все бесполезней становилась каждая попытка пошевелить руками, словно их и вовсе нет.       Ощущения в животе, боках, плечах, даже шее и легких растворились в мгновения, переходя в сдавленные выдохи, которые едва можно было сделать из-за переставшей отзываться челюсти, мускулов лица. Мозг Дантеса чувствовал только два давящих глаза, что могли дергаться из стороны в сторону.       И жар.       Жар двумя обручами вокруг последней чувствовавшей что-то части Питера выжигал его глазницы. Признаться, чувствовать его Невский начал ещё утром, когда упал коленями на влажную траву. Если бы они простояли ещё час на этом поле, если бы это «актерство» продлилось ещё дольше, возможно, Дантес слег бы куда раньше, чем его товарищи.       Выдыхая горячий воздух, что обжигал ничего не чувствующие губы, он раскрыл тяжелые глаза в поиске своих товарищей. У одного из них сидел тот самый асимметричный полицейский, с неравномерной прической и двухцветным костюмом. Блондин стоял к нему спиной, покрытой золотистыми узорами. Сейчас они расплывались в одно желтое пятно. Двое говорили о банде «Грибов», о том, что их не придется навещать с расспросами, о Гинсо и построенных там детских домах, но все эти переговоры быстро утекли из внимания Дантеса.       Между двумя незнакомцами, нависая над телом Гоголя, стоял третий.       Третий, которого Дантес не слышал все это время.       Сложно было назвать его третьим, ведь присутствие, что четче остальных виделось голубым глазом Питера, лишь частично напоминало человека. Окутанное в темную, как ночь, ткань, оно больше походило на саму смерть, что пришла сюда пожинать души. Ритуальными смотрелись и кольца-ожерелья, что несколькими слоями покрывали шею с плечами сущности, и свисавшие в серебряных наперстках перья, что колыхались против ветра. Его неестественные длинные руки тянулись почти до самой земли, и там, где кончалась ткань, выглядывали птичьи лапы.       Ассиметричный человек щелкнул пальцами у раскрытого глаза Гоголя, и из него, как из кокона, вылезли несколько сияющих голубых бабочек, что метнулись вверх, хлопая яркими крыльями, и сразу же исчезли в одной из когтистых лап, рассыпая растворяющейся пыльцой по воздуху. — Вуа-ля! — Серебристый развел руками, наблюдая, как сущность подняла лапу к голове, и в два огонька вцепился черный, острый клюв.       Дантес моргнул, и сущность изменилась, теперь выглядывая из-за свисающего с неё балахона, замечая следящие за ней глаза. Совиная маска с вспушившимися воротником перьями, уставилась на него двумя черными полостями — единственными отличительными чертами этой странной маски, не считая клюва, что щелкал под ней.       Дантес зажмурился, щелканье и птичий скрежет звучали внутри его головы, поверх замутненного звука. Он молился, чтобы они исчезли, чтобы все это оказалось кошмаром от горячки.       Кто-то ткнул ему по виску. Питер невольно открыл глаза, будто его веки сами натянулись, и увидел улыбающееся лицо с косым шрамом. — Доброе утро, солнышко. Помнишь меня? — Асимметричный человек усмехнулся, хрустя пальцами. Силуэт стоял сзади него, но Дантес при всем желании не мог поднять глаз, страх приковал его взгляд к единственному нормальному человеку. — Сердце так и не уймется в груди, да? Ничего, это хорошо. Лучше, чем если бы ты запачкал его, и перестал чувствовать совсем.       Если бы тело не онемело, Питер все равно бы не сдвинулся с места, пока в его периферийном зрении медленно опускалось это существо. Когти на его лапах щелкали, пока голова механически наклонялась из стороны в сторону, прямо за плечом коричнево-зеленого пиджака. — Вот куда приводит нарушение закона, детишки. Многое из нашей встречи у тебя выветрится… — Элегантные пальцы потянулись к его глазу, заставляя зрачок сузиться. — Но этот опыт ты запомнишь до конца своей жизни. Теперь… Постарайся не моргать.       Как по команде, из-за ногтей выглянули птичьи когти, один из них подошел настолько вплотную, что превратился для глаза в едва заметное пятно.       На мгновение, зрение заполонил яркий, голубой свет.

***

— И… Ничего? — Ничего. — Что, прям совсем? — Угу. Пусто, от фундамента до крыши.       Серые глаза перекатывались без энтузиазма то к обвешанным досками бетонным стенам, то к неоновой вывеске над баром, то к седому мужчине, что задумчиво вытирал стойку после буйного вечера. Между ними на подстаканнике красовался голубой тропический коктейль с медленно тающим молочным льдом. — Паршивый день, приятель. — Хмыкнул Борис. — Хотел бы я помочь, да только подобные в «Клетку» не часто заглядывают. — Знаю, — Стенли вздохнул, и его тело расползлось по стойке. — Но спасибо, что хоть обслуживаешь. — Пустяки. Посетителей все равно ещё пару дней не будет, хоть заржавевшие плечи разомну.       «Клетка» сегодня и «Клетка» вчера представляли собой два едва сопоставимых мира — заведение освещали теплые, яркие лампы вместо токсичных разноцветных лучей и ярких вспышек, оба этажа пустовали, если исключать работников Бориса, оттиравших пол от всех липких следов и выбитых зубов, поправлявших сдвинутую мебель, каждому громкому звуку поддакивало эхо.       Клуб сейчас больше напоминал помещение склада, когда темень не скрывала его голые бетонные стены и довольно простые паркеты. — Какой дальнейший план? — Не знаю… Не хочу домой. — Иэн крутил на стойке свой розовый телефон, куча брелоков на котором оттягивали девайс в сторону с каждым разворотом. — У тебя хоть никаких новостей со вчерашнего? — Не думаю, что тебя заинтересует пара пьяных драк, или перерасчет товаров. — Пожал старик плечами. — А в дела «Грибов» я не могу вдаваться, по профессиональным причинам.       Иэн вновь поник, закручивая телефон по ещё одному кругу. За одним исключением: маленький экран на раскладушке зажегся, и, завибрировав, он чуть не свалился на пол, Иэн вовремя поймал. На дисплее белыми буквами загорелось «*1 новое сообщение*».       Тут же зарядившись, он открыл диалог двумя быстрыми кликами. В его верхушке белым по розовому отпечаталось имя «♡ Крис ♡»       «Привет .L.»

«ЙОООО»

«*О*»

      «только что кончилась репетиция»       «будем ставить "Отверженных", скоро озвучат роли»       «собираюсь потихоньку домой»

«так необычно быть в одном часовом поясе…»

«нас разделяют какие-то две стенки кубов»

      «так близко, и так далеко u — u »       «как ты там? О о»

«- -»

«могу только жаловаться»

«не хочу портить день»

      «ты за кого меня держишь?»       «вываливай все на стол БЫСТРААА»       «мои уши слушают C. .»

«@ @»

«да просто»

«последние пару дней какие-то»

«непонятные»

      «м?»       «в каком смысле?»

«как будто все происходит не так, как должно»

«будто я что-то упорно делаю не так, и не замечаю — что именно»

      «ох : c»       «это из-за того парня?»       «разве ты не "позаботился" о нем?»

«;-;»

«в этом "позаботился" и проблема»

«я уверен, он оказался там по ошибке»

«я думал его как-то остановить, целить в ноги, но»

      Иэн задержался, даже не зная, что напечатать следующим. Он перевел внимание на подтаявший коктейль, стакан которого покрыл конденсат воды. — Если он тут растает, я сочту это за укол в свою сторону. — Сказал Борис, грустно пожимая губы. — А, ой, да… — Иэн быстро обтер стекло двумя слоями салфеток, тщательно доводя его до сухости. — В «Клетках» лучшие коктейли в городах! — Ох, переборщил, приятель. Мне до пятизвездочных баров ни в жизнь не дошагать. — Борис закачал головой. — Но за комплимент спасибо.       Пока Иэн потягивал напиток сквозь трубочку, в чате выскочило несколько новых сообщений.       «что случилось?»       «Тебя ранили? Что-то произошло?»       «Иэн?»       Пальцы вновь застучали по клавишам.

«я в порядке, Крис»

      «я надеюсь {: c»

«от него приказали избавиться, но»

«я не думаю, что он был угрозой»

«не с теми глазами, которыми он смотрел на меня»

«…мне кажется, он выжил»

      «о?»       «с него же сняло всю кожу»

«и завалило обломками»

«и тем не менее, тела не было»

«я не знаю, в каком он сейчас состоянии»

«точно не в добродушном»

«но так или иначе, мне нужно найти его»

«в этот раз — без указов сверху»

«без давления от Дракона»

      «так держать, жучонок!»       «задай ему жару!»       «я болею за тебя в каждом бою ♡♡»

«ых…»

      «что такое?»       «тебе не нравится, как я болею за тебя?»       «: c »

«я боюсь, что вновь поступлю неправильно…»

— Слушай, приятель… — Борис поставил под стойку очередной вымытый стакан и поднял глаза. — Стоит ли нам опасаться, что среди нас, ну… — М? — Иэн вновь отвлекся от телефона. — Ну, ты знаешь… Колдун, как эти ваши. — Пожав плечами, Борис сложил крупные руки на дерево, копируя позу Иэна. — Вы, конечно, улицы изрядно почистили, но… Может мне мобилизовать парней? — Нет-нет-нет, не стоит, Боря. — Стенли замахал руками. — Последнее, что нужно Селисцам — это лишняя паника. С этими… «Колдунами», как ты их назвал, не все так просто. — В каком плане? — В таком, что… Как с микробами, их на деле куда больше, чем кажется на первый взгляд. — Борис поднял брови, из-за чего Иэн поспешил поправить. — Просто… Очень малая их часть активна, либо дает знать о себе. Никому из нас не нужно лишнее внимание. — А… Значит, — Борис призадумался, упираясь виском в кулак. — Это как с малопопулярными ресторанами? — …Да, да! Как с ними. Пока ты ходишь в это место — оно приносит пользу для тебя одного, раскрой его паре людей — и туда слетится пол города. Если владелец станда неосторожен — о нем очень скоро узнают другие, и тогда он прочувствует на собственной шкуре, почему ты должен держать эти силы в секрете. — Хорошо, парень, успокоил. Борис выдохнул, вновь поднимаясь и возвращаясь к присмотру за баром. — Получается, мы можем ничего не услышать об этом… «Новообращенном», да? — Если он не дурак. — Иэн бросил с усмешкой, допивая остатки «Голубого неба». — Впрочем, один из нас все равно скоро найдет другого, даже если он попытается скрыться. — Это как? — Седой выглянул из-за плеча. — У тебя наводка в руках? — Не-а, у меня, к сожалению, ничего. — Вздохнул Стенли. — Но для владельцев стандов работает одно правило. Что бы мы ни делали, как бы мы ни строили свою жизнь… Рано или поздно мы сталкиваемся друг с другом. — Пальцами Иэн выхватил оставшиеся кубики молочного льда и крутанул их, бросая на стол. На подушечках остались слабые красные пятна. — Будто та пневма в нас, что ответственна за эти силы… Тянет нас друг к другу, как магнитом. Тождественное к тождественному. Кровь к крови. Владельца станда к владельцу станда.       На глазах обоих кубики, вертевшиеся юлой по деревянной поверхности, медленно приблизились друг к другу и ударились, после чего разъехались в стороны. — Ха… — Один мой друг называет это «ходом вещей». — Подхватив салфетку, Стенли смахнул в оба кубика обратно в стакан, будто показал фокус. — Та-да-а! Конечно, его теория касается не только наших духов… Но это уже мелочи, в которые я не хочу вдаваться.       Борис радушно похлопал тяжелыми ладонями, в ответ на что Иэн наклонился к нему, вновь замечая сообщения от Крис.       «жучонок»       «мы говорим с тобой уже не первый год, ведь так?»

«1967 год, улицы космополиса»

«три года с того раза, когда я заблудился в местных проспектах»

      «целых три года ежедневных переписок»       «мы будто живем жизнями друг друга»       «если ты — не доктор джекилл, что подавляет в себе хайда»       «и не заявившийся в мою жизнь "ревизор"»       «и все это — не самый крупный розыгрыш в истории кубов»       «то я могу верить в тебя»       «в тебя, и твой взгляд на людей»

«:"|»

      «да, иногда ты вспыльчивый»

«◕_◕»

«я стараюсь бороться с этим…»

      «и ты хорошо продвинулся в своей борьбе!»       «вспомни себя три года назад — небо и земля»       «ты удивительно вырос»       «с каждым днем ты все больше похож на того, кто займет место брата»       «твой друг стив — яркий тому пример»

«:""c »

      «так что что бы там ни произошло»       «как бы ты ни поступил»       «я верю в человека, что стал неотъемлемой частью моей жизни»       «Я ВЕРЮ В ТЕБЯ!!!»

«X”””O»

«спасибо, Крис»

«сейчас расплачусь ‘=’»

      «нееет не плачь :"" »       «сохрани свои щеки»

«я держусь u-u»

      « :) »       «я всегда рядом, если тебе нужна поддержка»       «мой маленький храбрый жучок u3u»

«посылаю ТЫСЯЧУ поцелуев»

      « аааааа @-@ »       «так много»       «я не поймаю всеее >_< »

«ничего страшного»

«у меня в запасе бесконечное количество поцелуев»

«только для тебя, уникальное предложение $<$»

      «я самое счастливое существо в мире ULU»       «обязательно напиши, как вернешься домой»

«даю слово, Крис»

      Диалог затих, оставив Иэна с широкой улыбкой на все лицо, что заметил Борис, также тепло улыбнувшись.       «а это — для уверенности, мой жучонок»       В чате всплыла и за пару секунд прогрузилась фотография, из-за которой все лицо Стенли вспыхнуло, и он спешно захлопнул раскладушку, оглядываясь за спину, чтобы никто другой её не увидел. Когда зал оказался пустым (за исключением пары ну совсем далеких уборщиков), Иэн облегченно выдохнул, убрав розовый телефон в один из своих бесконечных карманов. — Ты, кстати… Говорил, что домой не хочешь? — Вдруг окликнул его Боря, заставив вздрогнуть. — Я?! А, да! — Иэн поправил голос, усаживаясь с интересом. — У тебя нет никакой проблемы, с которой мог бы помочь официальный член Scoundrel Days? — Ха-ха-ха! — Борис рассмеялся. — Нет, никаких проблем такого масштаба. На улицах тише, чем обычно, только вас с одноглазым за это и благодарить. — Стакан Иэна сполоснула вода. — Однако, если ты не торопишься домой и ищешь, чем бы заняться…       Стенли развесил уши, заинтересованно смотря на своего друга. — В общем… Многих людей в последнее время кто-то активно обчищает на основных улицах. — Мужчина хрустнул шеей. — Мы не знаем, кто, пропажи постоянно происходят на разных дорогах. — Вы пробовали смотреть по камерам? — Тут же уточнил Иэн. — Первым же делом. Однако в потоке Селисцев лиц не рассмотреть, а все пропажи происходили в утренние и вечерние часы пик. Каждый раз — на разных улицах. — Мужчина нахмурился, вспоминая, как долгие часы разглядывал серые пиксели в поисках ответственных, все — без результата. — Я не думаю, что ворюга даст о себе знать сейчас, но… Уж твои-то зоркие глаза точно заметят какого-нибудь нарушителя спокойствия? — Звучит просто. — Иэн покачал головой, после чего кивнул. — Я в деле. Куда смотреть? — Попробуй посторожить главную улицу Привокзального. Место широкое… Народу в выходной там достаточно, в разгар дня — особенно.       «И до штаба от Привокзального рукой подать.» — Кивнул сам себе Стенли. — В общем… Если попадется кто-то такой — потряси его, от лица всех «Грибов», хорошо? — Борис протянул руку, предварительно сняв с неё кожаную перчатку. — А то от нас они одними тумаками бы не отделались. — Заметано товарищ. — Иэн усмехнулся и бодро ухватил мужчину за ладонь.

***

      Старый добрый привокзальный район.       Старые добрые кучи бутиков.       Старые добрые выплавленные под старину фонари, что электрическими лампами освещали эту выложенную кирпичами дорогу по вечерам.       Все показатели, присущие главной улице города, подходили и для этой особенно широкой дороги, что спускалась лентой от Вокзала по холму и ковровой дорожкой уходила в самый центр. Главная улица, во всех памфлетах называемая «Первопроходческой», в честь работников первых построенных в Селисе заводов. И подобно им, этим героям-колоссам, навеки запечатленным во фресках и муралах, Жак-Жак становится первопроходцем среди воров на этой улице.       Ему случалось красть здесь, но очень редко, очень мало, очень осторожно. Свой новый шаг вор делает с гордо выпяченной грудью, с прямой спиной, и с улыбкой столь счастливой, коей не было на его лице за последние лет десять, если не пятнадцать.       «Добро пожаловать в Селис, друзья-товарищи.» — Мысленно произнес он, вставая ровно напротив разбросанных крошками горожан по всей её длине. — «Добро пожаловать в мои руки.»       От грандиозности его будущей наживы в пальцах кололи иголки. А может это было от ветра, что ощущал темный силуэт в периферийном зрении каждый раз, когда Жак-Жак представлял его. По дороге сюда он неплохо подковал его призыв. Осталось только заручиться использованием.       Селисец сбоку покупает сахарную вату, оплачивает её купюрой, после чего кладет бумажник в карман брюк. Жак-Жак замечает его, нацеливается глазами на предмет, протягивает к нему ладонь.       «Иди ко мне, малютка.»       Силуэт руки возник из воздуха, сразу обхватив кожаный край. Секунда — и вес набитого кошелька давил уже в руке карманника. Из уже пустого кармана незнакомца выбились желтые, осенние листья.       На улице начинало пахнуть летом.       Жак-Жак зашагал уверенней. Улов плюхнулся в пустой карман, пока его глаза начали сканировать каждого прохожего, в поисках любой возможной ценности, которую они могли нести: любая неровность, любой открытый карман, любые выглядывающие дорогие вещи или навороченные девайсы.       Но теперь ему не нужно подходить близко, сливаться с толпой, протискиваться между торопящихся горожан — достаточно лишь взмахнуть рукой, и вот ещё пару купюр крылышками хлопают меж его пальцев, вот позолоченные тонкие часики слетают с чьей-то широкой кисти, повисая на его худощавой. Жак-Жак непринужденно смотрит на время.       14:40.       «Впереди ещё весь день.»       Жак-Жак сам не замечает, как начинает пританцовывать, пока вокруг него всплесками разлетаются осенние листья — из людских карманов, вокруг их рук, изнутри пиджаков, где-то под рубашкой. Состояние потока, которое толкает его заскочить на фонтан и сдернуть пару красивых брошек с летних шляпок проходящих дам. Его и дам разделяла целая улица. Пара драгоценных камней блеснули на солнце и пропали в его карманах.       По динамикам играет музыка, плечи Жак-Жака ловят её ритм, повинуются, двигаются в такт, пока он проскальзывает от пары к паре, протягивая руки ко всем людским благам. Проигрыш — и он замирает, замечая девочку с отцом. На солнце блестит небольшой медальон. Девочка держит его, так, будто боится потерять. В секунду, когда её взгляд отвлекается, а рука разжимает драгоценность, Жак-Жак вытягивает пальцы, и силуэт повинуется, роняя в ладонь льняную нить украшения.       «На кой черт детям покупают такую прелесть?» — Возникает в его голове мысль, пока он разглядывает гравировку на металле и отпускает её в один из внутренних карманов. — «Все равно бы потеряла.»       И его путь продолжается, перебежками, шажками в такт мелодии, будто она — его партнер, что вкладывает деньгами руку в его ладонь каждый раз, когда по его ушам бьет гитарный риф. Внимание людей рассеяно, отвлечено, и Жак-Жак проходит сквозь него размытым пятном.       Человек арендует для детей поездку на маленькой машине, легкое движение — и заработок за последний час влетает к нему в руку. Множество влажных, блестящих монет в фонтане — сыплются меж его пальцев в ритме барабанных ударных.       «Как же…»       Листья крутятся вихрем, деньги сыплются потоком, и карманы тяжелеют, пока в них все сильнее сокращается место.       «Как же хорошо…»       Телефон, цепочка, нашивки, броши, монеты, кошели, центровые, «портреты» и «пейзажи». Поток, текущий по дорожке из золотых листьев в его карманы.       «Как же, черт возьми, хорошо…»

***

      «Как же, черт возьми, скучно…» — Иэн зевнул, настолько сильно, что его челюсть болезненно щелкнула.       Здесь, на верхушке здания, ему открывался вид не только на Первопроходческую улицу, но и на лежащий на расстоянии вытянутой руки Потемкинский район, начинавшийся там, где от ладони оттопыривался большой палец.       Время — 14:40. У Иэна осталось двадцать свободных минут.       А он тратит их на то, чтобы смотреть, как люди проходят мимо.       Иэн потянулся, с кислой миной смотря туда, где должен был стоять их коттедж. Тот, в котором его скорее всего ждал бы Стив, может, вместе с Эваном, если тот не пронюхает, что комната младшего Стенли пустует с самого утра. Никому из них не попадет от Дракона, когда он приедет в штаб.       Дракон.       «Чем больше я взрослею, тем более невыносимым он становится.» — Стенли сбросил ноги с края, топая пятками кед по кирпичам. — «А ведь казалось бы… «Не ходи туда, там с шансом 5 процентов будет легкий дождик», тьфу…»       Без двадцати три, но на небе — ни облачка. Погода яснее, чем когда-либо. Идущее на сход солнце радостно кидает свои лучи — ему даже не пригодится его мембранная… Специально сделанная для него рубашка.       «И все же…» — Как бы тяжело не было признавать это Иэну. — «Он единственная причина, по которой я вырос… Полноценным. Не инвалидом, что живет от пособия к пособию. А… Таким.» — Иэн подскочил, балансируя на краю крыши, делая шажок за шажком. — «Как убедить его, что все в порядке? Черт, это не последняя вещь, в которой мне нужно будет его убеждать…»       Парень остановился, вновь опуская взгляд на людей. Клацая по спине, на его плечо заполз Rolling Thunder, перебирая каждым щитком, в которых проходили все звуки улицы, в поисках того самого ритма, что он запомнил прошедшей ночью.       «И все же… Когда его… Меня ударило, брат не услышал полной правды. Такая простая недоговорка, он раскусил бы её в два счета. Почему… Не спросил с меня? Не потребовал вывалить всю правду, прям там?» — Качаясь взад-вперед, Иэн бегал от человека к человеку, цепляясь за их лица и также быстро отпуская. — «В следующий раз нельзя облажаться.»       Раскладушка хлопнула экраном, Иэн хотел проверить время, но замер глазами на иконке с почтовым голубем. Вновь оглянувшись, чтобы на крыше не было лишних свидетелей, даже каких-нибудь ворон или воробьев, он открыл сообщение, в котором его взгляд тут же застыл на обнаженной спине с россыпью родинок и веснушек. Длинные рыжие волосы, ещё изрядно влажные после репетиции, перекинуты через плечо, раскрывая, как кулисы, ярко выраженные лопатки, линию позвоночника и плечи. Часть Крис, которую мог видеть только он.       Редкая победа этого до боли неудачного дня.       Иэн мог разглядывать фотографию часами, витая в облаках и рисуя в голове, как они очень скоро встретятся на пути в Глум, возможно на станции поезда, или на главной площади со статуями взлетающих ракет, если Scoundrel Days понадобится разобраться с ещё парой важных дел.       Стенли стер жар со щек и с неохотой поднял взгляд на часы.       14:45.       «Как быстро летит время… Пора домой, иначе Стиву вывернут колени.» — С горькой усмешкой подумал он, захлопнув раскладушку и приготовившись было прыгнуть, как вдруг замер. — «Погодите-ка…»       Rolling Thunder защелкал, задвигал щитком, и указал на изгиб главной улице. Левее, среди самых разных незнакомых ему селисских прохожих, воздушной, даже танцующей походкой, шел он.       Коричневые, неровно подстриженные волосы, острый нос, длинные пальцы. Иэн даже узнал те самые брюки, в которых посторонний стоял перед ним, сгорбившись, сжав плечи, моля о своей жизни. Вид, заставивший его поежиться.       Он помнил, как его станд попал ему по пальцу, как волны громовой сферы разорвали по частям его свитер, как Rolling Thunder потерял контроль и ударил по всей коже этого бедолаги. В лучшем случае, он должен быть мертв, в худшем — напоминать разбинтованную мумию из фильма ужасов, что ещё не вернула себе человеческий облик.       Но вот он, отбивающий чечетку, взмахивающий руками к небу и радующийся жизни, так, что даже в коленях Иэна появилось желание спрыгнуть и присоединиться, пройтись по Первопроходческой дуэтом и, может, показать пару своих движений в стиле брейк. Особенно когда с его плеч свалился этот здоровенный камень вины.       Только вот… Присмотревшись, он заметил, как в руках этого человека то и дело возникали вещи, которые он бросал себе в карманы. Счастливые глаза Иэна замерли, а брови настороженно опустились ниже.       «Что-то не так.»       Иэн сел, опуская голову настолько низко, насколько можно. Его серые глаза начали бегать по людям вокруг, пока не остановились на шедших в пяти метрах от него парочке — из сумочки девушки выглядывал край кожаного кошелька. Жак-Жак направил на него ладонь, и над целью из всплеска листьев появилась теневая рука. Хвать — и темная кожа появилась в руках карманниках, закручивающегося на месте прежде, чем спрятать её в своем пальто, пока из сумочки выпорхнули несколько кленовых листков.       Станд.       «Ах ты…» — Стенли прищурился, замечая, как еще у нескольких жертв, без их ведома, пропадают мобильник, браслет, и даже маленькая коробочка сока, который вор сразу же выпил и метко бросил в урну. — «Ах ты дворняга… Подумать только, получить мистическую силу, и сразу же побежать обирать обычных людей. Ах ты… Каштанка.»       Легкий, нервный смех вырвался из Иэна.       «Ладно… Может, ты не такой белый и пушистый, каким я тебя представил.» — Стенли поднялся, на взгляд оценил дорогу, и зашагал в бок, в такт вору в старом пальто. — «Рано делать выводы, но… Прежде, чем мы поговорим, надо бы… Надо будет хорошенько встряхнуть тебя.»       Шаг переходит в быстрый шаг, затем в бег по крышам, с щелкающим, трещащим пластинами хвостом Rolling Thunder, что следует шлейфом. Рукой Иэн нащупывает в кармане пейджер, маленький, с налепленными поверх стикерами, и не глядя набивает сообщение.       Получатель: Стив Хейг.       « нашел его »

***

      У него счастливый стрик. Он — в ударе. Он — на коне.       Такими тяжелыми его карманы не были, наверное, ни разу в его жизни. Набитые не хламом со свалок, не взятыми навсегда домой книгами, а ценностями, очень реальными и стоящими что-то ценностями.       Жак-Жак хлопает ладошками, как кастаньетами, прежде, чем стянуть предмет с одной из лавок — ворох листьев появляется на месте бутылки минералки, 0.5, что так притягательно отражала лучи на стенде с хот-догами.       Жак-Жак тыкает пальцем в звезду на шпиле отеля, и она зажигается в солнечных лучах.       Жак-Жак поднимает палец вверх, и музыка становится громче.       Жак-Жак топает по дорожной кладке, и её узоры ведут его к новым предметам, что вот-вот угодят в его карманы.       Небо больше не голубое, не прохладное, не ледяное — оно залито золотыми лучами. Фрукты, вывески, одежды — ярче, с каждой секундой, как в мультфильме. Даже телевизоры, выставленные на витринах — и те показывают радугу, зеленые луга, и яркий, желтый круг солнца.       Жак-Жак берет этот день и кладет его за пазуху, ведь он тоже своего рода сокровище. День, который будет прогревать его ребра в самые холодные дни. И ведь это только начало. Сколько ещё в грядущей веренице будет таких дней?       Жак-Жак протягивает руку к прохожему, с гордой улыбкой смотря вперед.       Только предмет не появляется в его ладони. Да и рука не тянется к нему так ярко. Желание взять ещё один кошелек не формируется. Хоть ноги и продолжают переступать по асфальту, но уже без привычного ритма. Его глаза, вороватые, хитрые, замирают, расширяются, ведь среди прохожих, прямо навстречу ему, идут знакомые кеды, шуршат знакомые шорты с кучей карманов, поднимаются ветром знакомые черные волосы. Ему в ответ, в пару его карих радужек, смотрят серые, уверенные глаза.       Навстречу, со всей присущей непринужденностью, шагает член Scoundrel Days Иэн Стенли. Тот, что увидел его у прохода в гостиную. Тот, что запомнил его лицо, свитер, брюки, позу, прическу — все детали, которые мог так четко разглядеть. Тот, кто из всей группы был его главной угрозой.       Карие глаза окинули всю улицу, но среди селисцев лишь этот молодой парень присутствовал на их собрании. За ним не следовало никаких стражей, людей в черном. Только он, Жак-Жак, и множество незнакомцев вокруг, которые даже не подозревали о их существовании.       Карманник поправил кепку. Так, чтобы на его глаза упала тень. Обе руки скрылись в карманах. Хоть сердце его и ускорилось, сейчас он продолжал шагать с той же скоростью. И Иэн, со своей самодовольной гримасой, также двигался в ответ.       «Никого постороннего.» — Мигнул вывод в глазах Жак-Жака, пока они возвращались к фигуре Иэна. — «Один на один. Что бы он ни предпринял… У меня все шансы.»       Щелчок. Щелчки, до боли знакомые с прошлой ночи.       Цепляясь за одежду, на руку Иэна вскарабкался тот самый мечехвост, что преследовал его всю прошлую ночь. Хватаясь своими многочисленными клешнями, двигая щитками с выемками, обвиваясь своим сегментированным, длинным хвостом до самого плеча.       Как тень у Жак-Жака, это была его способность.       Способность, что не торопилась создавать грозовые молнии, и, как хозяин, сверлила вора своими сетчатыми глазами.       «Ты… Стоило догадаться, что все это время это был ты.» — Жак-Жак нахмурился, разминая руки. — «Учитывая… Что ты ещё не атаковал — тоже не хочешь привлекать к себе внимание, не так ли? Ничего… Двое могут играть в эту игру.»       Расстояние сокращалось, напряжение нарастало. Слишком близко, чтобы броситься бежать.       Преимущество будет за тем, кто сделает первый ход.       «Из всех возможных встреч… Судьба устроила именно эту. Видно, у нее реально наточен на меня зуб.» — Мысленно проклинал фортуну Жак-Жак, в кармане он уже нащупал рукоять выкидного ножа, который незаметно переложил в первые секунды их встречи.       «Ну, Каштанка, вот мы и встретились вновь. Кто знал, что слова Борису станут пророческими?» — Думал в свою очередь Иэн, чувствуя, как Rolling Thunder ловит в себе разговоры прохожих, шум фонтана, музыку из реклам, готовый стянуть их в любой момент в громовую сферу. — «Мы все обговорим, обязательно придем к консенсусу. Но сперва… Придется преподать тебе пару суровых уроков.»       У кого крепче нервы? Кто быстрее сдаст и бросится вперед? Кто выиграет эту дуэль? Оставалось лишь ждать сигнала — будь то яркий блик солнца, свора пробежавших детей, или даже чей-то крик. Но что бы ни послужило сигналом — темный Селис украсит ещё одна история о столкновении двух сил, сведенных на этой улице таинственным ходом вещей.