Squirm

      Каждую ночь на протяжении последних четырех лет я вижу один и тот же сон. Я не уверен, когда именно моя одержимость (а я уверен, что это именно она) ею началась, но точно знаю, чем рано или поздно это закончится. Ее смертью. Я уговариваю себя, что со мной не происходит ничего плохого, и это лишь последствия пережитой войны. Это война виновата в моих кровавых фантазиях. Война служит причиной этого странного зуда, с которым я никак не могу справиться, потому что источник его находится где-то на дне моей души. Из-за войны в такие дни, как этот, я бесцельно пялюсь в свой стол, наблюдая за пером, которое нерешительно кручу пальцами в попытке написать отчет, которого от меня ждут, потому что я… ну, вообще-то потому что я Малфой. Да, и не только поэтому, но и потому ещё, что я, в конце концов — одаренный волшебник.       Она даже не представляет, что делает со мной. Уверен, она вспоминает о моем существовании только в те моменты, когда навязанные обществом нормы приличия требуют от нее дружелюбного приветствия. Впрочем, последний наш разговор показался мне чем-то большим, нежели простая вежливость. Хотя, возможно, это лишь мои фантазии.       Как бы то ни было, я бесцельно вожу чернилами по пергаменту, погруженный в мысли о ней и о том, когда мы встретимся в следующий раз.       Обычно это начинается с легкого покалывания в ушах, где-то на грани моего физического и душевного состояния. Обычно в моменты, когда вокруг слишком громко. Например, эти скучные министерские мероприятия, которые я обязан посещать из-за того, кем являюсь, и какой властью обладаю в волшебном мире. Конечно, весь мой внешний вид сильно контрастирует с «перестройкой» и «помощью сиротам войны», но внутри дела обстоят еще хуже. Я такой же сгнивший и испорченный, как яблоко, упавшее с чистокровного древа. Люди утомляют меня так же сильно, как и мои обязанности. Нарастающие аплодисменты, вибрациями отдающиеся в моей голове, напоминают о том, что я уже вряд ли стану нормальным. Это единственный способ, с помощью которого я уверен в том, что нахожусь в своем уме — чувствовать эти сводящие с ума пульсации и понимать, что никто вокруг этого не чувствует.       Если бы я думал, что все вокруг чувствуют их, тогда я бы счел себя действительно сумасшедшим.       Сейчас же я просто-напросто другой. Во многом, конечно, такой же, каким был всегда. Хотя, в детстве я был гораздо невиннее.       Но больше нет.       Сейчас я улыбаюсь, любезничаю и притворяюсь, что совершенно не мечтаю свернуть шею каждому присутствующему из-за необходимости покинуть свой уютный кабинет, где я мог бы читать, писать или учиться. Или делать хоть что-то, кроме этой банальной чуши. Они что, не знают, что война неискоренима? Неважно, насколько старательно мы склеиваем все осколки, оставшиеся от предыдущих войн — рано или поздно будет новая. Нет ни единого шанса, что наступит абсолютный мир. Всё обязательно рассыплется.       И как бы я хотел помочь этому произойти.       Где-то вдалеке плачет ребенок, и это вконец выбивает меня из колеи. Кому-то хватило ума притащить это хнычущее создание на мероприятие, посвященное сиротам войны. Какая ирония, не правда ли? И все же: кто-нибудь заткнет его, в конце концов?       Я сильнее сжимаю пальцами свой стакан с виски, пытаясь сделать вид, что не разобью его, получив такую возможность. Думай о хорошем. Кого я обманываю, я не умею думать ни о чем хорошем.       — Тише, милая. Все в порядке. Почему ты плачешь?       Этот голос кажется мне очень знакомым.       — Мамочка! Я не могу найти свою маму!       — Ну, тогда давай пойдем и поищем ее?       Плач сразу прекращается. О, это настоящая музыка для моих ушей. Я оборачиваюсь, пытаясь найти своего спасителя и тут же нахожу ее глазами. На ней длинное прямое коктейльное платье, кудри водопадом ниспадают на плечи. Ее лицо смягчается, когда она заговаривает с ребенком, успокаивая его, и, несмотря на внутренний протест, ноги сами несут меня к ним.       Дети определенно способны чувствовать ауру человека. Иначе почему детские глазки так расширяются от необъяснимого страха при моем приближении. Маленькие детские пальчики цепляются за каштановые кудри объекта моего помешательства. Именно поэтому, когда женщина поворачивается в мою сторону, я оказываюсь меж двух огней — между тем, чего я хочу, и тем, что, я знаю, не закончится для меня ничем хорошим.       — А, Малфой, — Гермиона Грейнджер окидывает меня равнодушным взглядом, сидя на корточках рядом с сопливым ребенком. — Как раз вовремя. Эта бедная малышка… как твое имя, дорогая?       — М-Мэриголд, — отвечает та, вытирая нос рукавом своего платьица.       — Мэриголд, похоже, потерялась. Не мог бы ты сделать объявление?       Язык мой — враг мой, потому как в следующую секунду он выдает все несомненно лучшее во мне: — Я тебе не домашний эльф. Сама делай свои объявления.       Она хмурится, поднимаясь на ноги.       — Прости, в какой-то момент я решила, что ты повзрослел со времен учебы в Хогвартсе. Но, судя по всему, я ошиблась.       — Как обычно, — я подаюсь назад, сделав глоток виски. Во взгляде, которым она меня одарила, не было ровным счетом ничего привлекательного. И как я нахожу красоту в подобном? Если и есть на свете человек, который ненавидит меня всеми фибрами своей души — это, несомненно, она. И, даже несмотря на уверенность в том, что я пожалею о своих словах, я продолжаю:       — Я перекинусь парой слов с Кингсли. Ты же присмотришь за этой замарашкой, верно?       На ее лице проскальзывает нечто напоминающее благодарность.       — Спасибо, Драко.       Вот так просто, и я пропал. Брожу по залу, как какой-то потерянный щенок, и после разговора с Министром мы с Грейнджер вместе находим родителей потерявшегося ребенка, передавая его целой компании никчемных опекунов. Серьезно, кто теряет ребенка и даже не думает незамедлительно искать его?       Я предпочитаю уйти от толпы и брожу по министерским коридорам, настолько погруженный в раздражение от своей податливости этой лохматой невыносимой всезнайке, что не замечаю, как она следует за мной. По крайней мере, до тех пор, пока до меня не доносится ее голос, разгоняя отвращение в моей крови с новой силой.       — Малфой, можно тебя на секунду?       Я разворачиваюсь на каблуках, зло ухмыляясь ей.       — Время пошло.       — Я… Я… Эм… — она убирает упавшую на глаза прядь волос, открыто улыбаясь. — То, что я сказала тебе там, в зале… Это было чересчур.       Я не привык к подобным разговорам, и по большей части игнорирую те, что меня раздражают. Я уже вышел из зоны своего комфорта, поэтому лишь киваю, делая очередной глоток из своего стакана, прежде чем попытаться сменить тему. И лучше сделать это побыстрее. Не стоит зацикливаться на одной ошибке, в результате которой я проявил абсолютно несвойственную мне доброту.       — Что заставило тебя прийти сюда? Чисто засветиться или по делу?       — Из-за Рона, — она слегка краснеет. — Он увольняется из Аврората. Мы вообще-то не собирались, но подумали, что было бы хорошо показать свою лояльность Министерству, и всё такое. К тому же, мы вроде как герои войны… — ее голос становится тише, когда она замечает портрет, чей обитатель предпочел на время покинуть раму.       — Значит, засветиться.       — Ну, предположим, это один из способов, — ее шоколадные глаза ярко блестят. — А что насчет тебя?       — И то, и другое, — равнодушно отвечаю я.       Она кивает.       — Вполне ожидаемо, я думаю, — Грейнджер замолкает, словно обдумывая, что хочет сказать мне. — Знаешь, тебе не обязательно быть таким жестким.       Я ничего не могу поделать с собой, когда мои мысли уходят совершенно в ином направлении, а ухмылка становится шире.       — Что, прости? — ее лицо моментально становится пунцовым.       — Я… я имею в виду твой характер, — клянусь, я вижу, как она пытается изобразить на своем лице улыбку. — Не произойдет ничего ужасного, если ты немного расслабишься. Ты слишком зажат.       — Зажат? — я вопросительно приподнимаю бровь.       — Ой, ты понял, что я имею в виду, — она смеется, прикрыв лицо рукой. — Так или иначе, я думаю, теперь мы будем видеться гораздо чаще. Поэтому я и хотела поговорить с тобой сегодня. Меня пригласили в качестве юридического консультанта в «Малфой Инкорпорейтед».       — Действительно?       — Да.       — Мои соболезнования.       Мы оба коротко улыбаемся, пока она расправляет невидимые складки на юбке своего платья, несомненно, вытирая тем самым вспотевшие ладони. Даже на расстоянии я чувствую жар, исходящий от ее тела из-за волнения. И ей есть из-за чего волноваться, пусть даже она и не догадывается об этом. Зато я знаю. Человек, которым я стал… даже несмотря на то, что она не знает мой секрет, она могла бы догадаться, что я не тот, с кем стоило бы вести беседы. Даже светские.       — Ну… желаю хорошо провести остаток вечера, — говорит она, наклонив голову. — Увидимся… увидимся в офисе.       И затем она уходит, растворяясь в ночи. Она даже понятия не имеет, что украла у меня нечто важное, но я могу чувствовать это — мою решимость примириться с тем, кем я стал. Чем я стал. И пока я знаю, что это чувство мимолетно, я остаюсь с вечным напоминанием о том, какой могла бы быть моя жизнь, сложись все иначе.       На моих руках слишком много чужой крови, чтобы отступать сейчас.       Остается только пустота, которую я отчаянно пытаюсь заполнить кровью, телами и извращенным удовольствием, которое я получаю, наблюдая, как жизнь капля за каплей покидает глаза моих жертв.       Нет, с этой минуты я больше не буду ничем выделять Гермиону Грейнджер. Она так же ничтожна, как грязь под моими ботинками, точно так же, как и все мои жертвы.       Я надеюсь, ради ее же блага, что она останется ко мне так же равнодушна, как была во времена учебы. Иначе мне придется присмотреться к ней повнимательнее. А это, как известно, может кончиться для нее весьма плачевно.