Squirm

      Моя насквозь промокшая одежда липнет к коже, пока я бесцельно следую за Гермионой вглубь ее квартиры и оставляю за собой дорожку стекающих с меня капель дождевой воды. Думаю, не стоит употреблять это слово, «бесцельно», ведь даже несмотря на то, что я чувствую себя именно так, эта вечно взлохмаченная женщина передо мной всегда продумывает все на пять шагов вперед. Она ведет меня к стулу у кухонной стойки и усаживает меня на него. Как только я опускаюсь на стул, я чувствую, как отступает эта дрожь на кончиках пальцев, оставляя меня дрожать от холода.       Сжалившись надо мной, Гермиона подается чуть вперед, касаясь низа моего жилета, и расстегивает его, пуговица за пуговицей. Я позволяю. Нет никакого смысла отказываться от ее заботы, к тому же, я чувствую, какие теплые у нее пальцы, когда она задевает кожу у верхней пуговицы рубашки, расстегивая и ее тоже. Закончив, она обходит меня со спины и стаскивает ее с моих плеч и рук, оставляя меня с голым торсом и абсолютно оголенными нервами.       — Что ты имела ввиду, сказав про настоящего меня? — мой голос хрипит от жажды. Я даже не помню, когда в последний раз ел или хотя бы делал глоток воды.       Гермиона вновь обходит меня с моей мокрой одеждой в руках.       — Я думаю, мы оба знаем ответ.       Какое-то время я молчу, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что все, что я считал истиной, оказалось абсолютной ложью. Годами я принимал монстра, которым я стал. Я никогда не задавался вопросом, почему стал таким, лишь подчиняясь своим инстинктам убийцы с такой легкостью, словно это было сродни необходимости дышать. Думать же, что это был вовсе и не я... кажется чем-то неправильным. Словно все мое существование вне Хогвартса оказалось одной большой ложью.       Я, наконец, нахожу нужные слова.       — Д-Ди… это существо жило во мне годами.       — Да, — кивает она, сворачивая мою одежду и складывая ее на кухонную стойку. Я удивляюсь тому, что вся моя одежда до сих пор мокрая, словно я окунулся как минимум в океан. Затем она придвигает еще один стул и усаживается напротив меня, складывая руки на коленях.       — Я тут все обдумывал, — говорю я, облизывая губы, — все это началось только после Войны.       — Угу, — она снова кивает, и в ее голосе я слышу нотки некоего узнавания, словно она учитель, который подталкивает своего студента к важному открытию.       — Почему мне кажется, что ты знаешь гораздо больше меня?       — Просто расскажи, что знаешь ты, — отвечает она. — Сейчас я хочу услышать тебя.       Меня захлестывает волна злости, но она успокаивает меня мягким касанием руки к моему колену.       — Сделай глубокий вдох.       И я слушаюсь. Я вдыхаю и выдыхаю до тех пор, пока не успокаиваюсь окончательно. Попытки прийти в себя занимают несколько минут, но Гермиона всегда отличалась терпением.       — Все это началось только после… ну, только после той битвы… — мне сложно формулировать свои мысли, но я пытаюсь выразиться как можно яснее. — Возможно ли, что в меня вселился кто-то из погибших там?       — Эта мысль посещала меня, да, — никакого удивления. Никакого замешательства. Абсолютно профессиональный ответ и лишь легкая дымка азарта.       — Даже так? — в моем голосе звучит сарказм, и тем самым я пытаюсь осадить ее. — Ну, тогда поделись со мной, когда же ты собиралась посвятить меня в подробности, от которых, вероятно, зависит моя жизнь, о том, что или кто вселился в меня?       Она говорит так, словно держит перед собой карточки с подсказками.       — Я не хотела говорить о своих предположениях до тех пор, пока полностью не убедилась в том, что ты действительно хочешь вылечиться. Мне нужно было убедиться, что тебя еще можно спасти.       — Так, получается, что все это время ты не была уверена? — давлю я, и мой пульс учащается.       — Я хотела верить, что...       — Но ты не верила. Ты сомневалась во мне.       — Ну, ты вообще-то не оставил мне выбора, не так ли? — она разочарованно вскидывает руки.       — То есть, ты признаешься, что лгала мне?       — Я никогда не лгала тебе, — Гермиона недовольно тычет в меня пальцем. — Я верю, что под всем этим в тебе еще есть что-то хорошее. Я лишь не была уверена, что ты позволишь самому себе в это поверить. Ничего не получится, если ты сам не будешь в это верить.       — А как ты поймешь? — я чуть приближаюсь, почти касаясь ее пальца. — Ты уже встречала такого, как я, раньше?       Воцаряется молчание, а затем она коротко прокашливается.       — Если... если это так важно, то да, встречала.       Я чувствую, как моя левая бровь выгибается сама собой.       — Даже так?       В моей голове тут же рождается тысяча вопросов, которые я хочу задать, но она не дает мне озвучить ни одного.       — Она не была... такой же как ты. Диббук...       Мои глаза закатываются, когда боль во всем теле напоминает мне о том, как звук одного лишь слова способен поставить меня на колени. Я вытягиваю руку и вцепляюсь в край столешницы так сильно, словно от этого зависит моя жизнь.       — Дух, — поправляет себя Гермиона, — не был похож на того, который вселился в тебя.       — И каким он был?       — Его незавершенное дело было достаточно простым. Духом оказалась престарелая женщина, умершая в одиночестве в своем доме. Ее обнаружили только спустя несколько недель... Она лишь хотела, чтобы кто-то навестил ее могилу.       — Ну, звучит не так уж плохо.       — Тебе так только кажется, потому что двое ее сыновей кремировали ее тело и разделили ее прах между собой. Она даже не была погребена как положено, а женщина была ужасно религиозна. Ее сыновья же... не настолько. Один из сыновей продал бòльшую часть своего имущества при разводе с женой, и по случайности среди них оказалась и деревянная коробка, в которой он хранил урну с прахом своей матери, ее кольцо и последнее письмо, которая она написала ему. Коробка попала в руки молодой шотландки, которая понятия не имела, что получила невероятно опасную вещь – коробку с Диббуком.       — Блядь! — я чуть не прикусываю язык. — Прекрати использовать это чертово слово, Гермиона! — только потом до меня доходит. — Коробку?       — Не просто какая-то коробка. Только значимая, в которой будут вещи, принадлежавшие умершему, и памятные вещицы. Именно так и создается... ну, как он вообще возникает. Есть много злых духов, которые застряли в нашем мире, но не все они могут в кого-то вселиться. Они должны быть сильно привязаны к чему-то, чтобы создать достаточно сильный якорь и выполнить свою последнюю волю.        Когда ко мне приходит осознание ее слов, по спине пробегает холодок.       — Это... это обязательно должна быть коробка?       — Нет. Это может быть нечто другое, любая емкость, главное, чтобы в ней были заключены все необходимые ингредиенты.       — Необходимые ингредиенты? Это тебе не зелье, — огрызаюсь я, слишком увлеченный собственными размышлениями, чтобы следить за языком.       Мой разум уносит меня к воспоминаниям о тех последних моментах, когда я был действительно собой: хныкающим, трусливым ребенком, который не мог постоять ни за себя, ни за кого-то близкого. Боящимся выйти за рамки и быть другим. Боящимся испачкать руки.       — Это могла быть... могла быть книга?       Похоже, что я, наконец-то, озадачил Гермиону Джин Грейнджер. Почему, ну, почему это должен быть самый важный в моей жизни вопрос? Она размыкает губы, собираясь что-то сказать, молчит, а затем закрывает рот, в раздумьях постукивая пальцами по столешнице. Проходит целая вечность, прежде чем она отвечает.       — Я думаю…если все составляющие были в порядке… да. Потребовался бы элемент эмоционально значимый…       — Книга? — предлагаю я.       — Тогда голос. Потребовался бы голос этого духа.       — Посвящение может считаться?       — Почему нет, — она наклоняет голову, рассматривая меня с долей любопытства и, могу поспорить, ужаса. — Но последним условием должно было быть что-то связующее. Останки. Прядь волос...       — Кровь, — я всматриваюсь в ее лицо, подставляя последний элемент паззла. — Посвящение было написано кровью.       — Ты уверен?       — Я видел достаточно крови, чтобы знать, как она выглядит, когда засохнет. Раньше мне не приходило это в голову, но… — я подскакиваю со своего места и тяну ее следом.       — Подожди, Драко, что ты… что мы…       — Я думал, ты умнее, Гермиона. Мы направляемся ко мне домой, и ты сама ее увидишь.       Когда я бросаю горсть волшебного пороха в камин, она спрашивает меня:       — Что именно это за книга?       Я оборачиваюсь, боясь ее реакции, но надеясь на лучшее.       — Это дневник... с каждым именем каждого убитого мной человека, — я не оставляю ей времени на ответ и утягиваю за собой в языки зеленого пламени, позволяя огню нести нас к моему дому. Как только мы оказываемся на месте, я выбираюсь из камина и тут же направляюсь к своему рабочему столу в другом конце комнаты, смахивая со стола ненужные перья и закрытые бутылки с чернилами. Одну я все же недооценил, и теперь чернила капают на пол, расползаясь черными кляксами. Но мне не до этого, я разбираю другие вещицы, добираясь до рычага на дальней полке.       Моя рука тянется к ящику под моим столом, теперь не скрытому чарами. Я открываю его и аккуратно вытаскиваю единственную лежащую там книгу. Я поворачиваюсь к Гермионе, сжимая в руках свои признания, понимая, что дальнейшие действия означают мое полное доверие. Эта книга может уничтожить меня. Эта книга может в прямом смысле слова обеспечить мне билет в один конец до Азкабана. Поцелуй Дементора мог быть отменен на законодательном уровне, но я не думаю, что тюремщики станут обращать на это внимание, если речь пойдет о том, что Драко Малфой, оправданный бывший Пожиратель Смерти, окажется серийным убийцей.       Я вкладываю дневник в ее руки, оценивая ее реакцию. Я встречаюсь со смесью страха и понимания в ее глазах. Я вижу в ее взгляде обещание остаться, чтобы ни случилось, даже если ей придется пройти через все эти ужасы вместе со мной.       Я медленно открываю обложку, где малиновым убористым почерком выведены слова.       

«О, как бы я хотел, Чтобы одна моя улыбка рассеивала все зло, Как может только твоя. Тогда бы ты Никогда не плакала бы вновь, милая моя.»