Два слова о скверных историях

— Спи уже, — раздражённо выдохнул Рубен, когда я в очередной раз попытался повернуться, чтобы улечься поудобнее. Впрочем, удобство — последнее, что мне требовалось в этот момент. Вы же понимаете, что, проведя Лит знает сколько времени в трясущейся и жёсткой телеге, я, и до того не избалованный пуховыми перинами, мог спать где угодно, но… Разве ж уснёшь тут? Особенно после произошедшего совсем недавно разговора. Я пытался, честно. Лежал с закрытыми глазами, уговаривая себя, что нужно отдохнуть, что следующей ночью опять придётся продираться через кошкин лес, да ещё таща на себе Рубена… Но мысли, бешеными белками метавшиеся в моей голове, уснуть не позволяли. Никак. Я думал об отце. О том, какой на самом деле была его смерть. Ведь если верить Аррохадо и на минутку допустить тот факт, что Алва предложил Эгмонту линию, закономерно возникал вопрос: каких же кошек отец в такой ситуации позволил себя убить? Как мог бросить всё и позорно сбежать от жизни, взвалив все свои тяготы и проблемы на маленького меня? Не потому ли, что так было проще? Запутавшийся, загнанный в ловушку, поставленный на колени королевским прихлёбышем и выскочкой Алвой, герцог Эгмонт не нашёл ничего лучше, чем трусливо умереть, наказав живым барахтаться в оставшемся после него дерьме… А того было предостаточно — стоило лишь вспомнить обобранный до нитки замок, унылое существование впроголодь и непосильные налоги, которыми обложил доставшуюся мне вотчину король. Могли ли у меня быть претензии к отцу? Ещё какие! Подставившись под шпагу Ворона, он просто скинул свою ношу, которая почти переломила ему хребет, на меня, лишив тем самым своего наследника и сына детства, юношества и, скорее всего, будущего. Не просто же так я попал в такой переплёт и в глазах всего Талига давно был самым мёртвым из всех оставшихся после гибели Эгмонта герцогов. Интересно, они уже разбили мой герб? — Нет, — вдруг хрипло и недовольно отозвался Рубен. Я хоть не сразу, но всё же понял, что последнюю фразу произнёс вслух, и это раздражённое «нет» как раз являлось ответом на мой вопрос. — Не разбили, — подтвердил Аррохадо мою догадку, — и не разобьют, пока не выйдет положенный по закону срок. Твоего тела никто не видел. А посему должно пройти определённое время, прежде чем тебя объявят ушедшим в Рассвет. — Прости, — неловко промямлил я, понимая, что реально мешаю человеку спать. — Выкинь всё из головы и спи, — в который раз потребовал мой спутник. — Легко сказать, выкинь… — буркнул я, в который раз завозившись, чтобы улечься поудобнее. — Вот ведь кошкин сын, — проворчал Рубен и перевернулся на бок, уставившись на меня своими совершенно не сонными громадными глазищами. — Я так понимаю, тебе не обойтись без посторонней помощи. В противном случае, отдохнуть нам сегодня не удастся. — Эмм? — я определённо не понял, что он хотел этим сказать. Чем тут можно было помочь? Разве что просто вырубить, прибегнув к грубой физической силе. Я даже пошарил глазами по земле, дабы проверить, не валялось ли там что-то, чем я мог бы получить по голове. — Пеняй на себя, Окделл, — с раздражением в голосе проговорил мужчина и, не позволяя мне опомниться, быстро склонился к моему лицу. — Эй! — только и успел выдохнуть я, всё ещё не понимая, что кэналлиец задумал, перед тем, как он, навалившись всем своим весом, совершенно возмутительным образом поцеловал меня в губы. Порывисто, живо, и — твари раздери тебя, Рубен Аррохадо — определённо волнующе. Я от неожиданности этого вопиющего поступка даже не подумал, что извращённого кэналлийца нужно было просто оттолкнуть в сторону и дать ему в морду (хотя, видит Создатель, это лицо назвать мордой у меня не хватило бы духу), чтобы впредь не повадно было распускать руки и… язык? А язык его, проскочив между разомкнутых зубов, творил у меня во рту такие непотребства, что ни одна румяная Дженни о том, что так можно, даже не подозревала. Вот это поворот. Меня, здорового и вполне себе любящего женские округлости и прелести, только что изнасиловали рот в рот: нагло, решительно, сексуально. Но самым паршивым в сложившейся ситуации было то, что мне (я не верю в то, что собираюсь сказать, но…) определённо понравилось. Разрубленный змей! Я молился, чтобы это было простой реакцией на долгое воздержание и отсутствие вообще любого физического контакта, столь губительное для молодого и полного похотливых поползновений тела! — Ну вот, — как-то лениво и совершенно незаинтересованно произнёс Рубен, оставляя наконец мой осквернённый рот в покое, — теперь, когда тебя перестали одолевать разные не способствующие отдыху мысли, мы наконец-то сможем отдохнуть. — Ты издеваешься? — вскипел я, самым невоспитанным образом переходя на «ты», хотя как после того, что этот паршивец сделал, могло быть иначе? Я не относил себя к людям, считавшим, что проведённая вместе ночь не является поводом для знакомства. Впрочем, о чём это я? Какая, к тварям, ночь?! На дворе утро глубокое. Да и это был всего лишь поцелуй. Подумаешь… — Что ещё? — Аррохадо уже прикрыл глаза как ни в чём не бывало и, кажется, действительно собрался спать дальше. — Неужели ты думаешь, что после всего вот этого… — я картинно поморщился и утёр губы грязным рукавом рубахи, — я стану спать рядом с тобой? — Волнуешься о своей Чести? — хмыкнул Рубен, всё так же не открывая глаз. Словно это не он только что нагло и так… чувственно вылизывал мой рот. — Напрасно, меня не интересуют трепетные юноши. — Да что ты! А целоваться ты полез к прекрасной принцессе? — губы мои горели, как и всё лицо в целом, и мне ужасно хотелось думать, что это от распирающего меня изнутри гнева. — И никакой я не трепетный! Он не ответил. Улыбнулся и, скрестив руки на груди, произнёс только своё кошкино: — Спи уже! Я сердито и одновременно тревожно (нет, скорее, изрядно возбуждённо) отодвинулся от него, насколько позволяло место нашего укрытия и, всё ещё тяжело и часто дыша, закрыл глаза. Но в одном кэналлийский ублюдок был прав: тяжёлые и неотвязные мысли об отце напрочь покинули мою голову, уступив место… Нет, Окделл! Спи уже!!!