Город Роз

Ему не нравилось происходящее по одной простой причине. И дело было не в том, что нос был, кажется, сломан, или в том, что он харкал кровью, а левым глаз совсем ничего не видел. Все дело в том, что он был не согласен с этим избиением. И в этом и была вся паршивость сложившейся ситуации. — Думал, ты объявишь нам такое, и мы начнем плясать вокруг тебя на задних лапках? Удар под дых. Он опять повисает тряпкой в стальной лапах двух крепких парней. — Ладно бы ты нес этот бред до операции. Но из-за тебя, — удар по лицу, — все планы слетели коту под хвост. Он хочет что-то сказать, но все, что ему удалось выдавить — невнятное бульканье. У уголка губ надулся и лопнул кровавый пузырек. Тонкие пальцы прошлись по его волосам и оттянули его голову. По лицу скользнул луч заходящего солнца. — О чем ты думал, крысёныш? Крысёныш. Это ли не повышение? В горло уткнулось что-то острое. Не сразу, но он почувствовал боль от лезвия у его шеи. — ОТВЕЧАЙ! — завизжал голос, и острие дрогнуло, причиняя еще больше боли. Он выдохнул. Забавно получается. Впервые за столько лет он сделал что-то правильное — и его избивают. От него требуют ответа — но он не в силах его дать. Он не может даже стоять на ногах. Лезвие исчезло и он попытался сглотнуть. Не вышло — вместо этого он вдруг закашлялся, захлёбываясь кровью. Поглощенный тем, как не умереть позорной смертью подавившегося, он не сразу услышал приближающиеся шаги. — Достаточно, Миллз. Ну конечно. Главарь их разношерстной шайки. Само благородие. И тем не менее, он был благодарен за его приказ. Вряд ли он выдержал бы ещё. Миллз попытался что-то возразить, но получил чувствительный тычок. Парнишка заскулил и поторопился убраться с дороги. Тень упала на лицо избиенного и он приоткрыл глаз. Сатор, его величество король криминала. Как любезно, что он лично решил его добить. Как там говорят? «Мы в ответе за тех, кого приручили». Слова земляка* сейчас очень кстати описывали происходящее. — Мышонок, — с обманчивой лаской проговорил Сатор. Мышонок. Да, так его называли. До этого дня. Самый младший, самый маленький, самый тощий и самый голодный. Он был обязан Сатору самое малое жизнью. Парнишке было девять, когда его, едва живого после очередных побоев отчима, нашел Сатор. Он выхаживал мальчика несколько недель, прежде чем тот смог сам встать на ноги. Он принял его в свою семью таких же мальчишек-оборванцев, которые промышляли мелкими грабежами, кражами и разбоем, а Мышонок… Что ж. Мышонок стал одним из них. С тех пор прошло пять лет. Пять лет воровства кошельков, краж из супермаркетов, вандализма на стенах и прочих мелких преступлений. Опять же — до этого дня. — Мышонок, ты слышишь меня? Кивок. Конечно же, он прекрасно всё слышит. Он слепой на один глаз, не может стоять, говорить, сглотнуть кровавый комок в горле… Зато слышит он прекрасно. Это же где-то не в его голове звонят колокола, правда?.. — Мышонок, зачем ты это сделал? — мягко спросил Сатор. Он никогда не кричал. Он никогда повышал голос. Чем тише он говорил, тем более угрожающе звучали его слова. И тем более робели те, кто осмеливался кричать в его присутствии. Мышонок находил это довольно забавным. Сатор ведь даже не был самым старшим среди них — ему было почти двадцать. Тем двоим, что держали его за руки, было по двадцать два. Еще одному, что стоял сейчас поодаль — двадцать один. И Все трое подчинялись слову Сатора беспрекословно. Мышонок попытался ответить. Сипение. Уже лучше. — Мама, — пробормотал он. — Что? — удивился Сатор. Кажется, услышал только он. Двое, чьи клешни стискивали щуплые руки Мышонка, наверняка бы разразились смехом. — Они похожи… — выдавил мальчишка, с трудом переводя дух. И всё же, отвечать на вопросы, когда тебя не бьют в живот, гораздо легче, — Мне показалось… — Мышонок, ты понимаешь, что ты несешь? — с благоговейным ужасом проговорил Сатор, отстраняясь от мальчика, — Из-за твоей выходки нас могли накрыть. Большинство бы отправилось в детскую колонию, остальные — в тюрьму. Ты понимаешь это? О, да. Это он прекрасно понимал. Точно так же, как и другую, более важную вещь, которую Сатор, его мудрый старший братец, почему-то игнорировал. Мышонок с трудом приподнял голову, повернув её так, чтобы видеть лицо парня, сидящего на корточках возле него. Полное недоумение читалось в его глазах и что-то еще, чему мальчик не мог дать названия. — Но все были бы живы. Сатор вздрогнул, словно его ударили. Уже через мгновение случилось то, о чем вся шайка, включая Мышонка, вспоминали еще очень и очень долго. Впервые на их памяти Сатор потерял контроль. — ЧТО ТЫ НЕСЁШЬ? — заорал он, наотмашь ударив Мышонка по лицу. Удар был не больнее тех, которыми наградил его Миллз, только почему-то ранил сильнее. — Ты поставил под удар ВСЕХ, кто стал твоей семьей! — удар, на этот раз в живот, — Ради чего? Ради КОГО? Девчонки, которую ты больше никогда не увидишь? Потому что она, простите, кого-то там тебе напомнила! Шершавая рука скользнула под хлипкую окровавленную ткань, зацепила кожаный шнурок и извлекла на свет простое, но изящное кольцо, висевшее на шее мальчишки. Мышонок замер. Даже одним глазом он видел, как оно сверкает в лучах заходящего солнца. Черный камень в золотой оправе на просвет выдавал странные блики. Сатор недрогнувшей рукой перерезал шнурок своим любимым карманным ножом, с которым никогда не расставался. Он поднес кольцо к самому носу Мышонка и севшим голосом бросил: — Считай, что этим ты выкупил свою жизнь. Отпустите его. Последняя фраза адресовалась не ему. Стальные тиски на руках тут же пропали и Мышонок повалился на холодный бетон. — Что?! — возопил Миллз, — Ты собираешься его отпустить? Вот так?! Сатор повернулся к парнишке. Он был чуть старше его Мышонка. Правда был значительно выше, да и рожу отъел немалую. Он был единственный из всей их шайки, кто мог появляться дома, не боясь побоев от домашних. Правда, будучи побитым дома ему было лучше не показываться. Поэтому, оказавшись в тупике, он слёзно молил противника бить не по лицу. Стоило ли говорить, что бьющий обычно тут же переключался на лицо?.. — Не тебе сомневаться в правильности моих действий, — холодно бросил Сатор. — Не мне?! Да ты только и делаешь, что носишься с этим Крысёнышем! Сделал из него любимую собачку и везде его выгораживаешь! Попробуй сказать, что это не так, Сатор! — Миллз, — предупреждающе проговорил Сатор, но парень уже не слушал его. — Нашел себе любимчика, называешь его братом! Ты говоришь о семье, но никого из нас ты братьями не называешь! Если ты и вправду веришь в правосудие — возьми свой клятый нож и убей его! — на последних словах Миллз уже визжал. Звук удара. Мышонок, пытающийся опереться на дрожащие ноги, чуть не рассмеялся. Конечно же по лицу. Как иначе! От такого удара Миллз повалился на землю и жалобно заскулил. Слабак. Даже когда его били, Мышонок не пикнул, а тут — один удар. — Эмиль, — страшным голосом проговорил Сатор, и все присутствующие замерли. Мышонок удивленно выпустил воздух из ноздрей. Вот оно как. Все они использовали клички. Никто не знал настоящих имен друг друга, даже Сатор. Когда Мышонок впервые очнулся, первое, что сказал ему Сатор: «Никому не называй своего имени. Даже мне». Неделей позже он стал Мышонком. Однажды Сатор проболтался, что знает чье-то имя. Мол, кто-то был настолько несдержан после попойки, что проговорился. Его счастье, что услышал только один человек. Чем грозило раскрытие имени Мышонок не представлял, даже никогда не задумывался. А сейчас вдруг заинтересовался. — Что за?.. — прохрипел Миллз, точнее Эмиль, но тут же заткнулся. Заткнул его удар ногой прямо по лицу. Эмиль лёг и больше не двигался. — Здесь есть ещё кто-то, — прорычал Сатор, — кто сомневается в правильности моих действий? Никого не нашлось. — Чудно, — пророкотал Сатор и быстро глянул на двоих, стоявших рядом с Мышонком, — Вы двое — оттащите мальчишку до границы. Увижу тебя в доках еще раз — убью. Он не будет смотреть на него. Даже не взглянет. Нет-нет, все, он уже выбросил парня из головы. — Не надо, — раздался слабый голос за его спиной. Сатор развернулся, чтобы в очередной раз рявкнуть на мальца, но вместо этого удивленно вскинул бровь — мальчишка стоял на своих двоих. — Я сам, — выдавил он, стараясь, очевидно, говорить громче. Ноги дрожали и Мышонок как мог старался скрыть это от глаз присутствующих. — Я уйду сам, — это получилось громче. Неплохо. Мышонок развернулся под взглядами шестерых парней и двинулся прочь нетвердой походкой, по привычке сутуля спину. — Глупый маленький Мышонок, — тихо проговорил Сатор. Кольцо, повисшее в его сжатом кулаке, тускло блеснуло черным камнем. *** Он повалился на землю, не в силах более сделать и шага. До границы оставалось не более пяти шагов. Вот они — два столбика на пристани с потрескавшейся красной краской. За ними — город. Правильный, без побоев, боли, живущий согласно закону свободы равенства и братства. Равенство и братство. Ага. И свободу в ту же топку. Мальчишка подтянулся и продвинулся вперед сантиметров на тридцать. Что ж, если он больше не может идти — он доползёт. Хоть так, ползком, но он доберется. Оставит ту жизнь, которую он вел прежде. По крайней мере, он умрёт достойным человеком. Еще пара шагов, ну же. Корпус уже пересек эту невидимую границу, границу, которая существовала только в сознании щуплого четырнадцатилетнего подростка, во что бы то ни стало возжелавшего начать новую, правильную жизнь. Иронично, что это происходило в тот самый момент, когда он был на пороге смерти. Готово. Он подтянул ногу и обессиленно положил голову на холодный камень брусчатки. Теперь можно отдохнуть. Он так устал, так сильно устал… Разве он не заслужил краткого сна? Сейчас он просто закроет глаза и уснет. Не важно, проснется он, или нет — все это уже не имело значения. Наконец-то пройдет усталость. Он только еще разок, одним глазком посмотрит на город. На этот восхитительный, чудесный, правильный город, частью которого он только что стал. Одним глазком — двумя точно не получится, не стоит и пытаться. Мальчик приоткрыл глаз, жадно запоминая каждую трещинку на фасаде зданий, каждую травинку, выглядывающую у серых стен, каждый шпиль и каждую пичужку, порхающую с провода на провод… Именно тогда мальчик увидел сокола. Птица была охвачена пламенем. *** Сатор задумчиво покрутил в руках маленькое кольцо. Ему оно не налезло бы даже на мизинец. Не то чтобы он пытался, но все же… Мышонок как-то рассказал ему о матери. Это было в тот день, когда их здорово потрепали такие же оборванцы. Мышонка он утащил оттуда так быстро, как только смог — парнишка и не представлял, как сильно ему тогда повезло. Такого задохлика можно было убить одним хорошим ударом, а те парни умели бить. Круче всех тогда досталось Миллзу. После его коронного «только не по лицу» его измолотили так, что Таллу и Лоду пришлось тащить его на себе. Они сидели в этой самой комнате рядом с Миллзом, лежавшим на единственной кровати. Обычно на ней спал Сатор, остальные парни устраивались в самодельных гамаках, или находили себе угол посуше, забрасывая его тряпьем. Миллз пускал кровавые пузырьки при каждом выдохе, на столе чадила единственная в комнате свечка, и именно тогда Мышонок достал из-за пазухи золотое кольцо, в неверном свете пламени мерцающее небольшим черным камнем. — Сатор? — позвал его Талл. Парень вскинул голову, выныривая из своих мыслей. — Что? — хрипло спросил он. — Что делать с Миллзом? — неуверенно спросил он. Сатор нахмурился. Паренек был смышленый, но дерзкий, как орава портовых шлюх. Драчливый, что неплохо в их положении, но слишком горластый. К тому же контролировать его почти невозможно. Парень сжал кольцо в кулак и перевел взгляд на Талла. — Выдай ему долю за эту неделю и пусть проваливает ко всем чертям. *** — Ты несешь меня в Вальхаллу? — невнятно пробормотал он, безразлично глядя на свои слабо колышущиеся ноги и раскинувшийся под ними город. «Когда поправишься — напомни мне провести тебе лекцию о скандинавской мифологии**», — раздался в сознании низкий хриплый голос.