Город Роз

Когда он очнулся, врач спросил, где его мама. Дамиан назвал адрес психиатрической больницы. Больше его не спрашивали, пока не пришло время выписки. Первые дни в полусознании были довольно забавные. Он не понимал, явь это или сон, эта птица в изголовье его кровати. Огромный сокол, окружённый огненным ореолом. Он выглядел очень реалистично, и Дамиан непременно поверил бы в его существование, но слишком уж не доверял мозгу, находящемуся под действием лекарств. Поэтому, когда в очередной раз мальчик проснулся с на удивление ясной головой, а сокола поблизости не оказалось, он как-то даже разочарованно вздохнул. Всё же это походило на настоящее приключение. Но он сможет подумать об этом потом, а сейчас в голове была лишь одна мысль: он очень сильно хотел в туалет. К рукам тянулись трубки капельниц. Прозрачные, с такой же прозрачной жидкостью, размеренно роняемой в его кровь по прихоти пищащего аппарата. С каким-то остервенением Дамиан сорвал их с себя, не обращая внимания на выступившие капельки крови. А вот резко садиться явно не стоило. Темнота навалилась на него, как какой-нибудь жадный зверь. Зрение прояснилось спустя несколько секунд, так что мальчик смог, наконец-то, как следует оглядеться. Больничная палата. Раннее утро, его престарелая соседка спит, опутанная трубками и окружённая пищащими машинами. И сколько он тут пролежал? Дамиан откинул одеяло и замер. Во-первых, кто-то его раздел. Конечно, это можно было ожидать… Однако он не дал себе труда что-то там ожидать. Его одели как девчонку. Никаких штанов, очередную трубку присобачили туда, где её ну никак не ожидаешь найти. Плохо дело. А в туалет хочется всё больше и больше. Дамиан осторожно потянул трубку. Не хочет вытягиваться, зараза. А если посильнее?.. Бестолку. Она же не могла врасти, правда? Он же не будет теперь ходить с трубкой на?.. Да ну, ерунда. Должен быть способ от неё избавиться. Вместо поиска этого способа Дамиан ещё раз угрюмо дёрнул трубку. Больно. Очень больно. Вот этого делать явно не стоило. Трубка упала на пол, брызнув кровью на белый кафель. Стоп, что?.. Дамиан судорожно задрал ткань рубашки. Ладно, всё на месте. В крови, конечно, но это не беда… Не беда же, да? Врачи же починят, если надо будет? Сами виноваты, нечего обвешивать человека трубками… С этими мыслями Дамиан, пошатываясь и хватаясь за стенку, брёл по пустому коридору в поисках туалета. Туалет отыскался на удивление легко. Правда, дверь у него не закрывалась, но это мелочи. Мочевой пузырь радостно взвизгнул при виде унитаза. Дамиан тоже взвизгнул, но не от радости. Не стоило дергать ту трубку, ой не стоило… Опять по стеночке, вот так, обратно, еще шажок, поворот… Кто там бегает, что за взволнованные голоса? Две медсестры порхали из палаты в палаты, тревожно переругиваясь между собой. В отдалении, у дверей его палаты, стоял растерянный доктор. Он сделал еще пару шагов им навстречу, и только тогда его заметили. Одна подскочила к мальчику и крепко вцепилась в предплечье. — Ты где был? — прошипела она на ухо, чтобы не перебудить всех на этаже. — В туалете, — сознался Дамиан. Она умолкла, круглыми глазами глядя на него. Вторая, что-то ворча про проблемных пациентов, скрылась за одной из дверей для персонала. — Доброе утро, — приветливым, но несколько озадаченным тоном приветствовал его врач, замерший в дверях его палаты. — Здравствуйте, — буркнул Дамиан, чувствуя себя очень глупо в этом позорном одеянии и в компании медсестры, которая, как мать-медведица, так пыталась не дать ему упасть, что вмяла мальчишку в свое тело. — Позволь поинтересоваться, где ты пропадал? — В туалете, — повторил Дамиан. Теперь завис уже врач. — Он вырвал катетер для мочи, потому что захотел в туалет, — ворчливо доложила на медсестра. А, так вот зачем эта трубка. Как же унизительно… Тем временем доктор продолжал пялиться на него. — М-да, — глубокомысленно заключил он спустя пару секунд напряженной работы мозга. Дамиан был готов провалиться сквозь землю. Он чувствовал себя паршиво, был голоден, хотел спать, его подташнивало, кружилась голова, было стыдно перед людьми, и всё это одновременно. — Идём в палату. Спасибо, Марисса. Женщина еще что-то фыркнула на прощание и засеменила прочь по коридору. — Ты должен сказать мне свой домашний адрес и данные твоих родителей. В прошлый раз, когда мы тебя спрашивали, ты немного… ошибся. Никакой ошибки. Врач просил сказать, где живет его мама. Даже в полубредовом состоянии он назвал им адрес, где она находится. Видя, что мальчик молчит, мужчина мягко заметил: — Ты пробыл здесь две недели. За это время никто не приходил сюда и не обращался в полицию. Мы отправляли запрос, не сбегал ли кто-то из приютов, похожий на тебя, но получили отрицательный ответ. При тебе не было ничего, что могло бы привести нас к твоим близким. Это он про телефон, записные книжки и прочий бред. Занятный дядька. Будто по его одежде было не понятно, что телефона у него не водится. — Если я не скажу вам, то что вы сделаете? — медленно спросил мальчик, поднимая взгляд на мужчину. Тот еле заметно вздрогнул. Ничего, многих пугает его взгляд. Глаза сами по себе были странного цвета. Однако вместе с тяжёлым взглядом они заставляли людей нервничать. Сатор как-то сказал, что только двое существ обладают таким взглядом: бродячие собаки и бродяги, у которых собачья жизнь. — Мы доложим в приют и тебя заберут туда до выяснения обстоятельств. Если объявятся твои родственники или опекуны, они смогут забрать тебя оттуда. — А если я скажу, вы отдадите меня… родственникам? — Пока ты находишься здесь, они смогут навещать тебя, — терпеливо пояснил врач, — но я не выпишу тебя домой, пока тебе не станет лучше. Дамиан помолчал. Вряд ли отчим будет в восторге, если его потревожат во время очередного запоя. Он, конечно, припрется сюда. Даже своим заспиртованным мозгом он понимает, что у выпивохи приставы заберут мальчишку, за которого сейчас он получает пособие. Будет строить из себя заботливого папашку. Отвратительно. Потом, конечно, изобьет его, когда они уже вернутся в ту коробку, которую он называет домом. — У тебя есть родные? — прервал его размышления врач. — У меня есть предложение, — вдруг сказал Дамиан. Врач приподнял густые брови. Приятная внешность. Не красавец, но недостатки в лице только больше располагали к себе. Дамиан несколько секунд рассматривал массивный нос с чёрной щёткой усов, пытаясь понять, грим это, или и вправду природа постаралась? — Ну? — поторопил его мужчина. Дамиан наконец оторвался от созерцания усов и носов. — Я скажу вам о моих родителях, когда вы решите меня выписать. Но не раньше. Врач внимательно посмотрел на щуплого парнишку, который сидел напротив него. По его глазам Дамиан понимал, что тот знает, о чём он думает. — Не хочешь видеть родных? — как бы невзначай спросил он. Дамиан кивнул. — А если они будут беспокоиться? Дамиан с укором поглядел на врача. Ну он же видит, что мужчина всё понимает. Зачем? — Вы не думаете, — четко проговорил мальчик, — что, если бы они беспокоились, то уже давно были бы тут? Врач кивнул. И зачем надо было это устраивать? Ты же умный, по глазам видно. И может у Дамиана нет докторской степени, но он не так глуп, чтобы поверить в его глупость. Так что нечего тут цирк разводить. *** Его звали Эрик Накар. Следующие несколько недель он будет часами сидеть в палате своего маленького пациента, постепенно, шаг за шагом, пытаясь приручить его, как какого-нибудь дикого зверька. Когда ему казалось, что мальчик уходит в себя, уставившись за окно, он старался всеми силами разговорить парнишку. Чаще всего у него получалось. Мальчик отрывался от пейзажа за окном и, поначалу лениво, отвечал на вопросы. Эрик даже не догадывался, что тот смотрит на охваченного огнём сокола, сидящего на оконном карнизе соседнего здания. В попытках наладить контакт с пациентом, Эрик приносил ему книги из своей библиотеки. Мальчик был любознателен, хотя трудно было оценить его познания — тем, что хранилось у него в голове, он делился неохотно, зато был очень внимательным слушателем. Заинтересованность нельзя сфабриковать, по крайней мере, ребёнку и на несколько часов. Это видно, когда тебя слушают, и слушают внимательно, не стараясь раболепно впитать каждое слово, а фильтруя слова так, чтобы услышать и осознать смысл сказанного. Мальчик слушал именно так. Где-то через неделю он стал отвечать на вопросы Эрика не односложно, иногда, очень редко, вставлял свои комментарии. Ещё через неделю он начал задавать вопросы. Тогда мужчина подумал, что он приручил этого дикого маленького парнишку. Эрик даже себе не признавался, что тянул с выпиской до последнего, не желая расставаться со своим гостем. Про себя он говорил, что оттягивает неприятный момент воссоединения мальчика с семьей, но понимал, что врет самому себе, говоря, что это единственная причина. Но подходил крайний срок крайнего срока, и ничего поделать с этим Эрик не мог. *** — Эй, полуночник? Дамиан вскинул голову, отрываясь от очередной книги и поспешно выключая фонарик. Эрик улыбнулся и присел на край кровати. За полтора месяца он так и не смог вытащить из мальчика даже его имя. Полуночником он прозвал его за то, что тот пристрастился читать по ночам. Однажды во время ночного обхода он заметил, как тот сполз с кровати и стоит рядом с кроватью спящей старушки. Мальчик читал при тусклом свете экранов аппарата жизнеобеспечения. На следующий день Эрик оставил ему фонарик, заметив, что если тот будет сонным наутро, то заберет фонарик обратно. Сделку подкрепили обсуждением одной из прочитанных накануне книг. — Я больше не могу держать тебя здесь, — тихо сказал он в темноте, — Прошли уже все сроки выписки. Тебе пора домой. — У меня нет дома. Эрик и сам это понимал. — Ты обещал, помнишь?.. — Да. Вот и весь ответ. — Сейчас уже поздно, — проговорил мужчина, — Можешь не говорить прямо сейчас, если не хочешь. Я знаю, что ты сдержишь слово, просто… Он помолчал. Мальчик уставился на пустую койку недавно выписанной соседки. Эрик не сказал ему, что её увезли с сердечным приступом и она умерла, не приходя в себя. Однако у медсестёр длинные языки и слишком громкие голоса. Иногда это даже полезно. — Ложись спать, ладно? Утром всё как-нибудь сложится. Тишина. Ему даже показалось, что мальчик не слышал его. — Эрик? — вдруг послышался шёпот. — Что? — Меня зовут Дамиан. Эрику нужно было домой. Дома маленькая дочь и молодая жена. Но тогда он остался на ночную смену. Они проговорили до самого утра, и это был тот самый раз, когда Дамиан рассказал совершенно постороннему человеку всё. Разумеется, за исключением пылающего сокола, сидящего за окном больничной палаты. Вечером пришел отчим. От него воняло одеколоном, который был призван заглушить запах перегара. Эрик тогда подумал, что зря не позвонил в приют. Пол года искали бы родителей мальчика, которых у него не было. Сделали бы новые документы. И тогда его можно было бы усыновить. Но что сделано… Мальчик уходил прочь по коридору вместе с мужчиной, которого однажды его психически-неуравновешенная мать пожелала сделать отцом её ребёнка. Тот вцепился в руку мальчика и едва не тащил его за собой, как какую-то собачонку. Эрик не представлял, что будет дальше с этим мальчиком. Он боялся за его жизнь, боялся, что его любознательность затопчут и разотрут в пыль, боялся, что он вырастет таким же отбросом, как и тот, что сейчас волочет его прочь в свою пропитую и прокуренную лачугу. Он боялся, но не сделал ничего, чтобы ему помочь. Дамиан потом часто будет вспоминать этого человека. Отчасти потому, что он был первым человеком за последние пять лет, от которого он видел только добро, а отчасти потому, что одна из нескольких книг, подаренных ему Эриком, всегда лежала под подушкой вместе с карманным фонариком. *** Мужчина втащил его в квартиру и принялся снимать ремень. — Органы грёбаной опеки, — рычал он, потрясая тяжеленным ремнем, — Сюда! Условия проживания! Дамиан забился в угол, сползая по стенке. Да уж, попал так попал. — Отдраишь квартиру к их приходу, — оскалился мужчина, — Барри придется съехать из-за тебя. Отдельная комната для ребёнка, мать их… Ты ещё четыре года мой, парень, усёк? Он занес руку с ремнем, но подумав, опустил ее. Видать, не хотел оставлять следов. — Позже, — мрачно буркнул он, подтверждая догадку мальчика, — Я на работу. Когда приду — чтобы квартира сияла. Он запер его на ключ, не забыв отвесить подзатыльник. Дамиан вошёл в комнату Барри, вечного собутыльника отчима, который заходил к ним настолько часто, что уже прописался в их квартире. За окном уже сидел сокол и выжидающе смотрел на него. — Чего пялишься? — буркнул Дамиан, — Я не буду открывать тебе окно. Сокол шагнул сквозь стекло. Языки пламени на секунду взвились выше. «Я и сам могу». — О, смотрите-ка, кто-то теперь со мной разговаривает, — мрачно заметил Дамиан. Сокол укоризненно поглядел на мальчика. Полтора месяца, что парнишка провел в больнице, дух молчал. «Хотел убедиться, что ты меня и вправду видишь». Дамиан уже давно понял, что по каким-то причинам он — единственный, кто видит сокола. «На полтора месяца позже, но… Птица вдруг склонилась в церемонном поклоне. «С прозрением, страж». Дамиан фыркнул. Скорее от неожиданности, чем от пренебрежения. Страж, скажешь тоже. «Есть древний этикет, который обязывает меня здороваться подобным образом, и нечего на меня фыркать. Как твоё имя?» Он не сразу нашёлся, что ему ответить. Мышонок? Крысёныш? Дамиан? Или… «Не у тебя одного много имён», — утешил его сокол, — «Выбери то, которое тебе больше по душе». Он думал не слишком долго. В конце концов, с Мышонком было покончено. Пора начинать новую жизнь. — Дамиан. Дамиан Ренуар. Это потом сокол признается, что знал все его имена. Что наблюдал за ним с семимесячного возраста и ему был известен каждый его шаг. Но в тот день он задал этот вопрос лишь затем, чтобы мальчик сам решил для себя, кто он такой. Поэтому в тот момент птица лишь моргнула и наклонила голову чуть набок, как бы оценивая его ответ. «Приятно познакомиться, Дамиан». И сокол отвесил ещё один поклон. — А ты?.. Птица издала смешок. «У меня много имён. Некоторые из них ты даже не сможешь выговорить». — Выбери то, которое тебе больше нравится. Клюв птицы не особо располагал к улыбкам, но Дамиан мог бы поклясться, что сокол улыбается. «Можешь дать мне имя сам, если хочешь. Согласно Этикету, ты волен называть меня так, как тебе угодно». — Тупой этикет. Сокол встрепенулся. «Этот этикет старше тебя в тысячу раз, птенец!» — Значит он такой тупой уже тысячи лет, — Дамиан зевнул и упал в ободранное кресло. Он устал, и все, чего сейчас ему хотелось, так это проспать до завтрашнего вечера. «Местами он устарел, конечно, но…» — Что за фигня: выбирать имя сознательному существу, которое имеет право решать само? «Видишь ли… Согласно Этикету, пока я дух, у меня этого права нет». Дамиан уставился на сокола. — Пока ты дух? Можешь и не быть им? «Видишь ли, какое тут дело…» И сокол начал свой длинный рассказ. Он рассказал о стражах, духах и фамильярах. О том, как устроены их жизни. О контракте и о том, какие силы с ним приходят. И, наконец, он рассказал о том, что нужно, чтобы заключить его. — И что надо делать сейчас? — Дамиан говорил в пол голоса, опасаясь разбудить отчима. Тот пришел домой пьяный через пару часов, поколотил его за то, что квартира не прибрана, а после упал на диван и разразился храпом. «Нам необходимо вернуть кольцо твоей матери. Я так понимаю, это единственная вещь, которая тебе по-настоящему дорога», — мрачно резюмировал сокол. Дамиан кивнул. Что тут возразить? Он бы и так попытался вернуть кольцо, даже если бы в нем не было никакого особого смысла для контракта. Просто потому, что больше у него ничего не было. Кто-то бросается в океан, чтобы спасти волейбольный мяч*. Теперь его черёд. *** Вот поэтому сегодня они здесь, в доках. И сейчас он стоит у черты, за которую ему запретили переступать. «Я буду твоими глазами. Никто, кроме тебя, не видит и не слышит меня. Только не забудь, пожалуйста, что ты не дух, и все твои шуршания…» — Понял, — прервал его Дамиан. Он закутался в плотную темную ткань. Ночь привыкла скрадывать тени, так что он должен был стать одной из них. В рукаве был спрятан короткий острый нож. Кто знает, для чего может пригодиться?.. Он шагнул на территорию доков и, крадучись, добрался до ящиков с рыбацкими снастями. «До дверей чисто». Еще пару десятков метров он преодолел за несколько секунд. Слева — кран, справа — пришвартованная баржа. «Справа от тебя идет один». Дамиан прижался спиной к широкой металлической опоре. Размеренные шаги приближались к нему, а затем, без промедления, двинулись прочь. Мальчик осторожно выглянул из-за угла. Тёмный высокий силуэт, чуть прихрамывая, неспешно двигался в сторону выхода из доков. Высокий и хромой. Талл, правая рука Сатора. «Ты так и собрался любоваться на этого красавца, или пойдём дальше?» — Да пошёл ты… — пробормотал Дамиан, выскальзывая из тени крана. Через главную дверь не стоило и пытаться пробраться — слишком громко скрипит и грохочет. Плюсом, она ведет в импровизированную гостиную, где всегда кто-нибудь да есть. А вот проскользнуть в разлом между плитами, аккуратно прикрытый шифером, гораздо легче. К тому же, он находится в паре метров от коридора, ведущего в «берлогу» Сатора. Дамиан знал, что сегодня в доках будет пара человек. Когда они шли на дело, то оставляли двоих-троих в своем обиталище, только для того, чтобы исключить риск возникновения каких-нибудь вшивых бомжей в их убежище. Судя по тому, что Талл сейчас здесь, Сатор лично возглавил вылазку. А значит, медведя в берлоге он не встретит. Это радовало. Дамиан осторожно шагнул на бетон. Сокол спикировал вниз и прошел сквозь плиту, как заправское привидение. Мальчик поежился. Со стороны это выглядело довольно жутко. Спустя пару секунд из плиты высунулся соколиный клюв. «Чисто. Забирайся». И нырнул обратно вниз. Дамиан приподнял кусок шифера и осторожно сдвинул его вбок. Ему казалось, что этот грохот был слышен даже на холме. Несколько секунд — и он внутри, старается слиться с тёмными стенами коридора. Вот она — дверь в берлогу Сатора. Единственная, которая запирается на ключ. «Я проверил, чисто. Где спят остальные?» Дамиан жестами объяснил дорогу сквозь хитросплетения новых и старых коридоров. «Я проверю, не идёт ли кто-нибудь в эту сторону. С замком тебе придется самому». Замок — дело нехитрое. Из всей их шайки этот замок не задержал бы никого. Сатор учил их, как пользоваться отмычками, именно на этой двери. Никто бы не стал вламываться в его комнату, прекрасно понимая, чем это грозит, но замок любой из них смог бы вскрыть с закрытыми глазами. Дамиан нащупал отмычки во внутреннем кармане своего плаща. Плевое дело. Всего-то только и нужно, что вскрыть замок и ящик стола. Там Сатор хранил всё самое ценное, что можно будет сплавить в ломбарде. В глубине души Дамиан надеялся, что кольцо все еще у него. Он обошел излюбленные ломбарды их компании, где все украденное принимали без лишних вопросов, но кольца там не было. Это единственная причина, по которой он сейчас здесь. Замок тихо щёлкнул. Хлипкая дверь со скрипом открылась в темноту, и Дамиан замер на пороге. Если его заметят, то точно похоронят где-нибудь на дне реки. Хотя какая разница? Мертвее он точно не будет. Теперь уже точно нечего медлить. Дамиан метнулся к столу. Третий ящик, закрыт. Замок поновее, чем на двери, и вроде бы не слишком сложный, но с ним пришлось повозиться чуть дольше. В конце-концов мальчик расслышал тихий щелчок и внутренне возликовал. Кровь стучала в ушах. Вот тот момент, ради которого он рискнул жизнью. Дамиан осторожно потянул ящик на себя. Пусто. Там были какие-то дешёвые безвкусные сережки, подделка швейцарских часов, несколько пустых бумажников. Но не было кольца. — Мышонок сам забрался в мышеловку? Дамиан вздрогнул всем телом и вскочил на ноги. Щёлкнул выключатель. Помещение озарилось тусклым светом, выхватывая из унылых посеревших от времени обоев массивный стол, высокую кровать с кучей тряпья на ней, и колченогий табурет со старым телевизором. И, конечно же, Сатора, застывшего в дверном проеме. Вот теперь точно хана. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Разве я тебя не учил? Скотина. Ещё и улыбается, зараза. Дамиан крепче сжал нож в руке. По крайней мере свою жизнь он просто так не отдаст. — Я пришёл за своим, — упрямо проговорил Дамиан. Сатор лишь молча протянул руку к собственной шее и, зацепив пальцем шнурок, вытянул на свет кольцо. — Я ждал тебя несколько раньше. Дамиан замер, глядя на кольцо, покачивающееся на шнурке. Небольшой чёрный камень в простой золотой оправе. Это точно оно. «Хватай и беги, я задержу его!» — раздалось хлопанье крыльев и в комнате нарисовался сокол. Птица налетела на Сатора, но вместо того, чтобы сбить его с ног, просто пролетела сквозь него. Парень поморщился и раздраженно почесал предплечье. Вторая атака сокола прошла мимо него, в прямом и переносном смыслах. Дамиан не знал, что ему делать. Задерживать Сатора у сокола получалось не слишком хорошо. Бежать сейчас? Куда? Напасть первым? Его убьют раньше, чем он успеет пикнуть. — Ты можешь забрать его, — Сатор приподнял брови, по-своему истолковав нерешительность мальчика. Он стянул с шеи шнурок и вытянул вперед руку. Чёрный камень слабо мерцнул в тусклом свете лампочки. Дамиан медлил еще секунду, но ноги уже сами несли его вперед. «Назад, Дэм! Не подходи!» — предостерегающе прокричал сокол, но мальчику оставалось лишь пара шагов… Он протянул руку и коснулся холодного металла. Сатор разжал руку, и шнурок опустился в ладошку мальчика. Парень кивнул и вдруг улыбнулся. Бледный шрам, пересекавший щёку, изогнулся дугой на смуглой коже. — Так лучше. Дамиан не успел ничего сказать, как где-то в коридоре послышался голос Талла: — Сат? Я купил пиво. Сатор бросил быстрый взгляд на мальчика. Шаги двигались в их сторону. — Сат, чёрт бы тебя!.. Ты у себя? — уже ближе. — Быстро под кровать! — прошипел Сатор и, видя, что мальчик медлит, грубо толкнул его плечо: — Живо! Дамиан сорвался с места и, стараясь не шуметь, закатился под кровать. Он замер, лёжа на спине, прижав спрятанное в кулаке кольцо к губам. — Ты с кем тут разговариваешь? Талл зашёл в комнату — Дамиан видел его ноги, шагнувшие за порог. — Ни с кем, — отрывисто ответил Сатор, разворачиваясь в его сторону. Талл схохотнул. Голос у него был приятный. Дамиану всегда нравилось, как он говорит. Сейчас же он бы отдал все, чтобы тот замолчал и ушел отсюда. — Брось, Сат. Я знаю тебя уже лет десять. Ты постоянно говоришь сам с собой, когда тебе хреново. Что сейчас? Сатор молчал несколько долгих секунд. — Я говорил с Мышонком. Дамиан тихо выдохнул и зажмурил глаза. Сдал. А чего он ожидал? Что в нем внезапно проснется мать Тереза? — Опять? Дамиан нахмурился и уставился на ноги Сатора, будто те могли что-то ему рассказать. В смысле «опять»? Судя по тишине в комнате, Талл буравил Сатора этим своим тяжёлым взглядом. У людей повпечатлительнее он выбивал почву из-под ног, но на Сатора вряд ли это подействует. — Да, опять. «Я нихрена не понимаю», — раздался мрачный голос совсем рядом. Дамиан вздрогнул. Он уже успел забыть о присутствии сокола. Дух распластался на полу рядом с ним, хоть и мог остаться стоять как был. Солидарность? Ну и дела… — Слушай, Сат… — Завали. Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Голос Сатора звучал резко, возможно, гораздо резче, чем ему бы хотелось. — Забудь ты про этого пацана. Можешь обманывать себя сколько хочешь, но он — не твой брат. — Талл… — предупреждающе начал Сатор. — Ты с ним носился все время, что он тут жил, — уже громче продолжил Талл, — Вышвырнул Миллза за то, что тот ляпнул, не подумав как следует, отпустил Крысё… отпустил его гулять себе как ни в чем не бывало, а потом таскался к нему в больницу, в окна, мать твою, заглядывал. Пауза. В больницу? Откуда узнал? Дамиан знал, что у Сатора много глаз и ушей. Он часто говорил про это, состроив самую лисью морду из своего обширного арсенала. Но чтобы найти его в больнице? Как? И самое главное — зачем? — Думаешь, я не знал? Не у тебя одного есть связи. Скажи спасибо, я прикрыл твою шкуру перед своими же. — Ещё одно слово, Талл… — И вышвырнешь меня, как и Миллза? Я — не он, Сат. Парни не поймут этого, — он шагнул ближе, — Сат, я не иду против тебя и не ищу путей, как тебя подвинуть. Но ты сдаешь, чувак. И так думаю не я один. — …и я сломаю тебе нос. Несколько секунд они напряженно молчали. — Как знаешь, — вполне миролюбиво пробормотал наконец Талл, — Я просто волнуюсь за тебя, дружище. — Я сам разберусь, спасибо, — сухо отозвался Сатор. Талл неловко звякнул пакетом с бутылками. — Тебя ждать? — Да я сейчас приду. Надо кое-что закончить. Поставь моё в морозильник — не люблю пить мочу. Видимо, Талл кивнул, после чего его шаги двинулись прочь по коридору. «Ну и мелодрама». В образовавшейся тишине они отчетливо услышали, как тяжело вздохнул Сатор. — Выползай уже, — устало отозвался парень, — Не буду я тебя есть. По крайней мере, пока ты жир себе не нагуляешь… Дамиан выкатился из-под кровати и тут же наткнулся на критичный взгляд Сатора. Он навис над ним, как какая-то хищная птица, отбрасывая тень на лицо. Парень недовольно цокнул языком. — Кожа и кости. Вроде бы в приличной больнице лежал, а кормят там, видать, как и везде паршиво. Мальчик неловко поднялся с пола. Дамиан не знал, куда себя деть. Куда смотреть? Под этим взглядом он всегда чувствовал себя на редкость нескладным и вообще какой-нибудь поломанной куклой, которую жалеют и не хотят выбрасывать исключительно из-за сентиментальных воспоминаний. — У тебя там паутина, — сказал он, просто потому что надо было что-то сказать. Сатор внимательно изучал парнишку. — Знаешь, почему я подобрал тебя тогда с улицы? — вдруг спросил он. Дамиан нахмурился. Он очень смутно помнил их первую встречу. Вроде бы, была зима. И это был первый раз, когда отчим выгнал его ночевать на улицу. — Ты сидел в переулке рядом с тощей грязной собакой. На тебе была одна летняя футболка, хотя снег валил хлопьями. Ты дрожал от холода, но пытался укутать псину какой-то тряпкой. А на самом места живого не было. Свиная грудинка, и та меньше похожа на мясо, чем ты тогда. Дамиан вдруг вспомнил этот день. Собака тогда и вправду была. Черная, седая, с бородатой слюнявой мордой и маленькими слезящимися глазами-бусинами, вся она была настолько грязной, что цвет шерсти-то мальчик смог рассмотреть лишь протерев ей морду твоей футболкой. Хотела родиться овчаркой, но, видать, плохо старалась. Сатор усмехнулся. — Я тогда еще подумал: «Вот идиот, он бы мог закутаться вместе с нею в эту тряпку и грелись бы друг о друга». Ты был непроходимым мелким тупицей. Губы Дамиана дрогнули, но он все же сдержал улыбку. — Я не хотел, — пробормотал вдруг Сатор и тут же добавил: — Ты заслужил, Мышонок, всё заслужил, что получил. Парень сжал костяшки пальцев и невидящим взглядом уставился куда-то сквозь пол. Дамиан прекрасно понимал, что он обращается к нему. Однако в тот момент ему показалось, что Сатор говорил бы это, даже если бы самого мальчика тут не было. — Есть правила, — чеканя слова проговорил он, — И если отойти от них хоть раз — начнется хаос, Мышонок. Я не мог иначе, — он наконец поднял взгляд на мальчика, — Но я всё равно не хотел. Сатор мрачно кивнул, как бы самому себе, и хмуро уставивился на серые обои. — Я не буду извиняться, не дождёшься. Я просто не хотел. Тебе даже лучше без нас. Может, сейчас еще нет, но будет. Тебе тут не место. Глянь на нас: одни уроды. Ты хотя бы… — Вы были моей семьей. Семья не бросает своих. Сатор замолк. Пару секунд он молчал, а потом принялся шарить по карманам в поисках сигареты. — Мы не семья, Мышонок, — хриплым голосом отозвался парень, — Мы — шайка уголовников, которые спелись лишь из-за того, что так проще вытаскивать кошельки из дамских сумочек. Мне жаль, что из-за меня ты так обманулся. Дамиан пожал плечами. Он с каким-то тупым равнодушием наблюдал, как Сатор сует сигарету в рот и тщетно щелкает зажигалкой. — Я считал вас семьей. Зажигалка в очередной раз высекает искру и язычок пляшущего пламени лижет сигарету. Сатор нервно затягивается, выпускает дым и, как бы решаясь, твёрдо смотрит на мальчика. — Но они тебя — нет. А вот это уже отвратительно. Перехватывает горло, но не из-за табачного дыма. Хотя чему он удивляется? В глубине души Дамиан знал, что это так. По-настоящему привязан он был только к Сатору. Больше никто не видел в нем человека — только маленькие руки, которыми удобно вытаскивать вещи из чужих карманов. — Я рад, что ты в порядке, — проговорил наконец Сатор, — Но лучше не появляйся здесь больше. Я выведу тебя из доков. Парень распрямился и снял с крючка свою потрёпанную куртку. — Я сам уйду. — отозвался Дамиан. Сатор завис, стоя к нему спиной, а потом неловко пожал плечами. — Как знаешь, Мышонок. Хотя ты, наверное, больше не Мышонок, но мне плевать. Для меня ты всё равно тот же малявка с улицы. Он, не глядя на мальчика, дошёл до стола, и принялся деловито собирать с него какие-то бумажки и этикетки от полуфабрикатов. Дамиан улыбнулся краешком губ. — Дамиан. Можно Дэм. Сатор замер, а затем медленно поднял на него глаза. В его взгляде читалось что-то, похожее одновременно и на растерянность, и на удивление. — Я тебя недооценинил. Ты ещё больший тупица, чем я думал. Мальчик фыркнул. Придурок. Думает, будто Дамиан не понимает, что он хотел сказать на самом деле. Ну и хрен с ним, пусть треплет своим языком сколько угодно. Всё равно они друг друга поняли. — Просто не выпускай Талла на улицу в ближайшие пять минут. Сатор молча кивнул головой и, не глядя на мальчика, двинулся к выходу. Уже у самого порога он вдруг развернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать. И тогда нервы мальчишки не выдержали. — Мать твою, Сат, — выпалил он, — Что за жевание соплей? Если хочешь поплакаться кому-нибудь — сними себе девку на ночь и мни её жилетку хоть всю ночь, только избавь меня от своего нытья! Ровно секунду Сатор недоумевал, а после весёлые искры проблеснули в тёмных глазах. Он криво усмехнулся и проронил: — Я просто хотел сказать, чтобы ты запер за собой дверь. Парень набросил на голову подбитый облысевшим мехом капюшон и, подмигнув на прощание, двинулся прочь по коридору, насвистывая какую-то попсовую мелодию. *** Щуплая рука медленно прошлась по воздуху. Затем опять, наискосок, нехотя, даже лениво. Со стороны картина открывалась прискорбная: мальчик лет тринадцати сидит на развалинах древнего амфитеатра и пытается разрезать воздух перед собой. Конечно, гипотетические свидетели этой странной сцены не смогли бы увидеть крупного сокола, сидящего перед мальчиком, и взирающего на него с таким укором, что тот уже давно бы должен дымиться. «Тебе ещё не надоело?» — подчеркнуто вежливо спросил сокол, когда рука уже в который раз прошла сквозь него. — Нет, — отозвался Дамиан, пытаясь почесать сокола за отсутствующим ушком. От его движений по птице пробежалась огненная рябь. «Если трогать духа слишком долго, то у тебя разболится голова, имей в виду», — ворчливо заметил сокол. — А если ты будешь трогать меня? Казалось, птица фыркнула. «У меня от тебя голова уже давно трещит». — Я не могу понять, — протянул Дамиан, опуская наконец руку, — Мне кажется, что ты нёс меня в когтях, как какого-нибудь кролика… Ты ещё говорил что-то про скандинавов. Это было от лекарств, да? Сокол замялся. «Нет», — наконец ответил он, — «Тогда тебя нёс я». Дамиан нахмурился и по старой привычке прокрутил кольцо в пальцах. Шнурок был крепко намотан на запястье — чтобы не выпало. Шансы, что кольцо незамеченным пропадет куда-то или просто затеряется, в ближайшую вечность стремились к нулю — Дамиан не отпускал его из рук с тех пор, как они выбрались из доков. — Я не могу коснуться тебя, а ты меня. По крайней мере, до тех пор, пока мы не заключим контракт. Тогда как ты смог меня нести? И куда ты нёс меня? Эрик сказал, что меня нашли на границе с доками. Но раз… «Я нёс не тебя», — прервал его сокол, — «Я нёс твой Дух». Повисла тишина. — Мою душу? Сокол как будто поморщился. «Я забываю, какой ты ещё желторотый в нашем деле. Есть душа, а есть Дух. Не путай с духами, которые могут стать фамильярами. Мы, в отличие ваших, вполне себе сознательные существа, периодически даже из плоти и крови. Души водятся у всех живых существ, а Дух встречается реже. В старые времена он был почти у всех людей. Чего там, даже у некоторых животных… Что забавно — чем больше на земле людей, тем меньше в каждом поколении тех, у кого есть Дух». — И что в нем такого особенного? — скептически спросил Дамиан. Сокол покосился на мальчика чёрным глазом. «Дух не умирает, даже если душу убили до смерти тела. Никогда». — Что? — удивился мальчик. «Что не ясно? Неужели ты не видел людей с мёртвой душой? От них только и осталось что тело, которое они кормят, поят и укладывают спать. Будь у них Дух — у них был бы смысл». — Так Дух — это смысл жизни? — медленно проговорил мальчик. Сокол тяжело вздохнул. «Смысл жизни — это смысл жизни. Его можно и без духа вообразить, и без души, раз уж на то пошло. Дух — это просто Дух. Он находится в твоем щуплом тельце и любит вылазить из тебя и понести всякий бред твоему бедному фамильяру. Вернее, потенциальному фамильяру. Насколько я знаю, у всех стражей есть Дух. Хотя тут могу и ошибаться. Я не большой знаток этой темы». — И что, получается, что Дух оставляет тело человека, когда… «Откуда я знаю, Дэм?» — сварливо перебил его сокол, — «Я привёл какую-то старушонку к твоему телу, чтобы она вызвала скорую помощь. А потом увидел, как пляшет Дух с душой. Зрелище завораживающее, но смертельное, по крайней мере для тебя так наверняка, если учесть, как разукрасили тебе физиономию… Я просто поймал обоих и запихнул душу обратно, чтобы ты не помер раньше приезда врачей. А с Духом пришлось сюсюкаться, он никак не хотел возвращаться и нёс какую-то ахинею… Я держал его в когтях до тех пор, пока тебе не стало лучше. Когда я вернул его, ты очнулся. Вот и всё, что я могу тебе сказать». — Получается, когда Дух выходит из тела, душа уходит вместе с ним? Сокол встопорщил перья. «Дэм, я не любитель копаться в спиритических материях! Химеры в этих вещах обычно лучше разбираются, но их ещё попробуй найди, подпольных крыс… Короче, не морочь мне голову. Просто прими тот факт, что я сохранил твой Дух. Возможно, немного покоцал когтями его или душу, но это я не со зла, уж поверь». Мальчик молчал. Где-то вдалеке Дамиан разобрал звук сирен. Стало быть, вот так же два месяца назад по улицам города неслась скорая помощь, а за ней, никому невидимый, нёсся сокол с Духом полумёртвого мальчика в когтистых лапах. — Я умер тогда? — спросил он. «Теоретически — да». Они помолчали. — Так и умирают люди? Душа и, если есть, дух, просто покидают тело? Сокол прищурил глаза. Ему явно не нравилась эта тема, но всё же он ответил: «Если у них вообще остаётся душа. Многие теряют или губят её задолго до физической смерти. Тогда их смерть приходит с последним ударом сердца». — А что после? «После смерти?» — Да. Сокол хрипло хохотнул. «Думаешь, я умирал?» — Ну хотя бы предположи. «Не думаю, что играть в угадайку — хорошая идея». — Ты — первое существо в моей жизни, которому перевалило за три тысячи лет, и кому я могу задавать вопросы, — пояснил мальчик, — так что — да, я хочу, чтобы ты использовал весь свой опыт, и сделал предположение. Видя, что сокол как-то странно смотрит на него, мальчик быстро добавил: — Просто подумай немного, а потом скажи, хорошо? Можно не сейчас, а когда-нибудь, когда будешь уверен, что рассмотрел все варианты… Сокол не шевелился. Несколько секунд он смотрел в лицо мальчика, который задавал слишком взрослые вопросы, а потом медленно кивнул. Дамиан протянул согнутый палец и благодарно прикоснулся к клюву птицы. Вернее, мог бы прикоснуться, если бы не огненная рябь. Луна медленно ползла по небу, постепенно карабкаясь всё выше и выше. Двое, сидящие на холодных каменных ступенях амфитеатра, наблюдали, как светящийся диск замер между тёмными башнями базилики Нотр-Дам-де-Фурвьер. Островерхие шпили взмывали в небо и, казалось, разрезали серые облака. Тихая ночь была на холме Фурвьер, в центре неспящего города. — Я был там дважды, — вдруг сказал Дамиан кивнув на темный силуэт базилики, — В первый раз мама привела меня туда почти сразу​, как мы переехали. Я никогда не был в храмах, вроде этого. Она сказала: «Молись, и проси святую деву Марию дать тебе огонь, который согреет тебя в холодную зиму, и осветит твой путь в тёмную ночь». Дамиан помолчал. — Потом у неё случился срыв. Тогда её забрали. Сокол молчал, пристально всматриваясь в темные очертания башен. — Во второй раз я пришёл помолиться за маму. Я не помнил, что нужно делать. Я нервничал, вертел головой и смотрел, что делают люди. Какой-то викарий схватил меня за руку и вытолкал на улицу. Он что-то говорил, но я не слушал и пытался прорваться внутрь, — мальчик вдруг усмехнулся, — Мне казалось, что если я не произнесу молитву именно под этими сводами, маме никогда не станет лучше. Не знаю, может, поэтому она до сих пор там. Голос мальчика вдруг стал серьёзным. — Тогда я понял, что бога в церквях нет. Не знаю, кому молятся эти священники, но явно не тому богу, о котором они так много талдычат. Они помолчали. Очередная туча наползла на лунный диск, и ночь сразу стала темнее — Дух? «Что, птенец?» — Ты встречал Бога? Дамиан затаил дыхание. Сокол покосился на мальчика и издал тихий смешок. «Люди возводят храмы Господу, но молятся только Человеку. Ты когда-нибудь был в соборе Парижской Богоматери? Нет? Когда ты видишь его, тебя охватывает трепет. Меня непросто чем-то удивить, но он и правда завораживает. И когда ты спрашиваешь себя: «Неужели это создано вот этими пустоголовыми людишками, которые мрут, как мухи, и живут не меньше каких-нибудь черепах?» И когда ты примешь тот факт, что всё это сделано людьми, вот тогда ты и понимаешь, что в подтексте всех молитв стоит Человек. Ты просишь Бога о помощи, а обращаться надо к самому себе. Не находишь это ироничным? Как далеко они готовы зайти в поисках бога, когда в любой момент могут обрести его в себе». Дамиан молчал, пытаясь осмыслить услышанное. «Человек — сам себе бог, малыш. Ты не можешь создавать миры по щелчку пальцев, но можешь творить в самом себе. Правда, твоя власть ограничивается только тобой». Сокол наклонил голову набок и поглядел блестящими чёрным глазами на щуплого мальчишку, который, казалось, забыл, как нужно дышать. «Так что я встречал Бога, Дамиан. Тысячи тысяч Богов. И с одним из них я сейчас разговариваю». Дамиан моргнул пару раз, пытаясь уложить в голове услышанное. Что ж, интересная мысль. Ещё бы осознать это и принять, совсем круто было бы. Мальчик вдруг улыбнулся: — Будь сейчас на дворе век эдак восемнадцатый, я бы решил, что ты — Бог. А поскольку тебя вижу только я, значит, я избранный, и только мне дано тебя узреть. Сокол насмешливо фыркнул. «Скорее, ты бы сочел меня Дьяволом, или кем-нибудь из его братии. Интересно, что по понятиям того времени Сатану можно было узреть, а Бога по какой-то причине нельзя. То ли дело древние греки — там не только бога увидишь, но и детей от него родишь, а то и от нескольких сразу… Но я никогда не был богом и никогда не стану, равно как и любой из моих сородичей. Так что, если тебе так хочется видеть в ком-нибудь Бога — протри как следует зеркало». Мальчик улыбнулся и крутанул кольцо между пальцев. — Что будет, когда ты в него заберешься? «Будет больно». — Я не боюсь боли. Давай. Сокол хрипло хохотнул. «Ты не понял. Будет очень больно. Это не удар молотком по пальцу и не переломанные рёбра. Боль будет в твоей голове. Мозгу будет казаться, что тебя убивают, а меня он будет считать вирусом, от которого надо избавиться. Но у него не выйдет». Золотое кольцо замерло в тонких пальцах. — Вирус? Сокол вздохнул. «Дэм, мозг регулирует все процессы человеческого тела. Если что-то выходит из строя, он попытается бороться. Ты не сможешь сказать ему «не борись». Это всё равно что пытаться заболеть, чтобы не идти на контрольную. Ты можешь облиться холодной водой и пойти есть мороженое на мороз, чтобы подхватить простуду — меня — но ты не можешь запретить своему организму бороться. Понимаешь? Предмет, которым ты дорожишь, это, считай, твоя нить Ариадны от той боли, которую испытывает твой мозг». — Вроде бы, — мальчик нахмурился, — Что было бы, если бы ты пытался влезть в мой мозг без кольца, напрямую? Сокол хладнокровно поглядел на мальчика. «Ты бы умер». — Чудненько, — пробормотал Дамиан, — делать мы так, конечно же, не будем. «При заключении контракта создается связь. Вместилище необходимо для того, чтобы ты хотя бы это пережил. Когда контракт будет заключен, я смогу быть с тобой и без вместилища, но подобное лучше использовать в самых крайних мерах». — Дай угадаю: я могу умереть? — криво усмехнулся Дамиан. «Не факт, но твоему мозгу на пользу это явно не пойдет», — сухо ответил сокол. — Не будем проверять. Дамиан набросил на шею кожаный шнурок и поднялся на ноги. Сокол провожал каждое его движение тяжёлым взглядом. — Я готов. Поехали. Сокол расправил крылья и с какой-то непонятной Дамиану жалостью поглядел на мальчика. «Удачи, птенец!» С короткой огненной вспышкой, озарившей руины амфитеатра, сокол влетел в кольцо. Именно тогда мальчик умер. *** Здравствуй, мой будущий преемник. Меня зовут Накити. Сейчас ты не можешь дышать и тебя раздирает на части твой же мозг. Я знаю, потому что сама прошла через это испытание. Я была первой, кто заключил контракт с твоим фамильяром. Он принял обличье Огненного Сокола, в котором предстал перед тобой, и Огненной Птицей стала и я. С тобой будут говорить те, кто пришёл после меня, и они будут говорить с теми, кто придёт после тебя. Ты не запомнишь всего, что будет сказано нами, но ты и не должен. Не борись с огнём в твоей груди, грейся, но не сжигай, свети, но не ослепляй. Да будет долог твой путь. Прибегает Локи к отцу Одину и кричит: — Мой сын заговорил! Он сказал первое слово! — Поздравляю, Локи. Какое же? — И-го-го! Здравствуй, мой преемник. Меня зовут Тапарий. Теперь уже можно без этого твоего Этикета? В смысле «говори нормально»? Короче, дружище, этот надутый индюк помешан на своём Этикете, а как по мне — это бред. Он в общем-то весёлый малый, но бухтит так, что хочется свернуть ему шею и пожарить на костре. Он сейчас очень злится и, возможно, выклюет мне печень, как часто обещал, потому что эту штуку больше не переписать. Мне нечего особо полезного тебе сказать, кроме, разве что, одного: эти люди всегда хотят тебя убить. Даже те, кому ты помогаешь. Короче, постарайся помереть от старости, а не от меча в сердце. Да будет долог твой путь. Однажды, когда бог Тор пытался поднять кошку, высовывается из моря голова Ёрмунганда, и говорит ему… Здравствуй, мой преемник. Моё имя Юма. Я не люблю трепать языком, поэтому смотри и учись… Можно ли считать Слейпнира конём-пауком? Здравствуй, мой преемник. Моё имя Артур. Я был стражем в самые тёмные времена… Заходят как-то в бар Локи, Сиф и Тор, а бармен им говорит. Здравствуй, мой преемник. Моё имя Джуно. Люди считают меня добрым духом… Летит викинг в Вальгаллу и думает… Здравствуй, мой преемник. Моё имя Харо. Может ли Тор ударить своим молотом с такой силой, что Мидгард… Здравствуй, мой преемник. Моё имя Эммануэль. Оказались как-то двое смертных на острове среди асов и ванов… Здравствуй, мой преемник. Здравствуй, мой преемник. Здравствуй, мой преемник. Да будет долог твой путь. Да будет долог твой путь. Да будет долог твой путь. Всегда. *** Тихо. Тихо-тихо. Пустота. Ни одной мысли. Как это восхитительно — такая чистота сознания. Не надо ни о чем думать. Не надо переживать, страдать, радоваться и бояться. Полная пустота. Белый свет и никого вокруг. А ещё тепло. Греет везде. Кажется, впервые такие ощущения — греется сама душа, не тело. «Ну что, птенец? Живой?» Приятный голос с хрипотцой режет сознание, как нож масло. Он не вызывает боли, не заставляет думать. Он просто есть. Есть голос, и он греет душу. «Можешь ничего не отвечать. Да ты и не сможешь, наверное. Ты ещё не забыл, кто ты?» Кажется, он что-то припоминает. Огонь. Тёплый, ласковый, согревающий. Думать не хочется, и он бросает это занятие. «Четырнадцать лет прошло, птенец. Не переживай, — хотя ты и так не переживаешь, — тебе лишь так кажется. Ты откроешь глаза спустя семь минут и тридцать семь секунд после того, как мой клюв коснулся твоего кольца». Четырнадцать лет? Прошло минимум две сотни. Чей клюв? Какого кольца? «Тебе нужно многое осмыслить, но не сейчас. Скорее всего, ты не сможешь спать следующую ночь — голова будет болеть, а в ней будет трещать голос. Не мой, ради разнообразия я заткнусь, впервые за эти четырнадцать лет. Пока я не даю тебе думать, чтобы ты немного отдохнул от всего этого. Считай, спасаю тебя от тебя самого». Хорошо. Он ничего не понимает, но эти слова как бальзам ложатся на душу. Значит, голос говорит о хорошем. «Ты знаешь, что Нотр-Дам спас не Бог, когда собор разграбили во время революции? Это сделал один человек. Опять один человек сделал то, чего не смог какой-то там Бог. Он сделал это одним только словом. Как там говорят? Словом можно убить, словом можно спасти, верно?» Да. Так и говорят. Это вдруг всплыло, а памяти краткой вспышкой, тут же, впрочем, быстро погасшей. «Вижу, ты согласен. Тот человек написал роман. Книга, которая спасла один из символов целой страны». Тепло где-то в районе груди. Там, где сердце. Там, где сейчас лежит что-то, что греет его. Огонь? «Спасибо, что позволил мне самому выбрать себе имя. Виктор Гюго спас собор Парижской Богоматери одним словом. А Гюго спасёт тебя». Хорошее имя. Пожалуйста, Гюго. «Отдыхай, страж. Новый день грядет, и он ждет тебя». На рассвете, когда солнечный свет залил древние развалины, как делал это уже тысячу тысяч раз, мальчик вздохнул в последний раз. И тогда же, впервые в своей жизни, Тараскон открыл глаза.