Балаган или конец дискотеки

— Ой, а ты где эту красоту откопал? На чердак залезал? — Мария Ивановна округлила глаза, кивая на панамку Славы на столе. Мирон захлопал ресницами, словно тупенькая школьница на физике, после чего таки отмер: — Мне её Слава дал, — прямо ответил он. Парень взглянул на Ваню, который так вообще был не в теме. — Может, в одном сельпо тарились? Женщина задумалась, но в итоге отрицательно замотала головой. — Да быть не может! Я её матери твоей из Москвы привозила, — она сделала шаг вперёд, беря панаму в руки. — Вон, тут даже имя её вышито: специально сидела я, чтоб в садике, не дай Бог, не утащили. Мирон посмотрел изнанку панамы, замечая, что, и в правду, имя матери. Где-то через пару мгновений в его голове возник главный вопрос: собственно, а какого хуя панамка его матери делала у Славы? Нет, серьёзно, странная муть. Фёдоров громко причмокнул губами, пожал плечами, решив, что это вполне можно оправдать. Наверное. Он посмотрел на Ваню, а тот лишь сжал губы, качая головой. Первая мысль — спиздил. Но потом Мирон осознал, что мысль эта тупая, ибо на кой Славе красть старую розовую панамку. Далее Фёдоров подумал, что бабка его вполне неплохо ладит с семейством молодого тракториста, так что возможно и такое, что панама была утащена случайно. В общем, Федорову надоело строить догадки, ибо ситуация не носила какой-то особой нагрузки, как он думал. Однако тема с панамой в мозгу осела, как бы он ни пытался её вытеснить более важными мыслями. Он потряс головой, как бы вытрясая ее, после чего обернулся к Ване, который жадно хлебал бабкину окрошку. — Вкусно, золотой? — спросила Мария Ивановна, на что Евстигнеев активно закивал, громко мыча. — Молчит — значит, доволен, — решил Мирон, лишь улыбаясь. Когда-то пару недель назад он аналогично давился словами и мыслями, вкушая бабкину стряпню. Говорить не мог — боялся язык откусить. — Помнишь, как ныл в феврале, когда заметил, что сильно вес набрал? — спросил Ваня, на секунду оторвавшись от тарелки. — Естественно. — Так вот, я долго и упорно трудился, чтобы сбросить вес, но сейчас я думаю, что все тупые шутки про щедрую и кулинарно талантливую бабушку не глупые, а очень грустные, потому что рожу я отъем точно. Фёдоров довольно усмехнулся, понимая его. Бабка его уже знатно откормила, что он бегать по утрам было хотел, хоть и не собрался никак, однако жиреть вдвоём будет не так печально. Ничего, потом вернутся в Питер, купят абонемент в зал, а то и семинарная диета поможет. После сессии он, кстати, сбросил пять кило, которые давным-давно вернул диетой Михайловской. — И правильно! — Мария Ивановна вновь вступила в игру. — Незачем тебе худеть — и так худой. Мироша, когда ко мне только приехал, тоже щуплый был, а сейчас, вон, красавец. Фёдоров аж засмущался. Евстигнеев заржал. — Вы мальчики красивые, а потом в свой Питер вернетесь и всё, все девки ваши! Теперь засмущался и Ваня. Что-что, а смущать Мария Ивановна умела. Слава как-то рассказывал, что его Ваня, которого хрен доведёшь, однажды так воодушивился после подобного высказывания бабули, что потом несколько дней отходил, реально веря в то, какой он молодчик и красавчик, и вообще все умничка он, ни разу не странный и не дурак, как все говорят. Он тогда как раз только переехал, и подобное было ему очень необходимо. А Мирон, слыша такое ежедневно, всё не мог привыкнуть к этому. Когда говорят «бабушка-божий одуванчик», Мирон всегда вспоминал свою бабусю, однако почти мгновенно в голове его возникал образ того, как эта же самая милая бабушка гоняет Михалыча по деревне, заправляя это дело тряпкой. Мирон всегда верил, что люди в деревне — уникальны, но, пережив это и увидев их, он истинно понял, что это такое и с чем сие едят. Вряд ли бы он постиг хотя бы часть этого в туманном городе. Несомненно, в Петербурге тонна интересных людей, но подобным радушием обладают едва ли единицы. И Фёдоров ужасно хотел показать всё это и Ване, мечтал, чтобы он ощутил это, увидел. Он вполне понимал Славу, когда тот горделиво улыбался, заставляя погружаться его в эту атмосферу, а потом ловя удивлённый взгляд. Мирон реально поражался, осознавая, насколько ему здесь комфортно, насколько разительно деревня отличается от мегаполиса. Евстигнеев сбоку громко замычал, потому что окрошка сменилась пирогом со свежей капустой. — Наверно, это мой рай, — честно признался Ваня. Парень разве что не хныкал, пихая в рот ценный кусочек. Мирон широко улыбнулся, довольный и гордый. Этого парня ему очень не хватало. Они вернутся в Питер ужасно жирные, зато донельзя счастливые, как после солнечного Гоа, а то и больше. И когда однокурсники спросят, на каком курорте они так похорошели и сколько за это отвалили, Фёдоров улыбнется ещё лучезарнее, но промолчит, что вместо моря было мелкое озерцо, а слонам они предпочли старый трактор.

***

— Вот вам и кукареку, блять… Ваня, ломая себя и свою ебаную лень, поднял веки, слабо догоняя, что происходит. Ему снилась грудастая мулатка в костюме монашки, и парень уже был готов грешить напропалую, однако Вселенная решила, что он не заслужил, ибо невнятные крики подняли его, вынудив отказать смуглой красавице, а после он услышал громогласное «кукареку» словно у самого уха. Он встал, утекшим взглядом смотря куда-то в никуда, и через мгновение заметил ровно такое же лицо друга. — Лучше не сказать, — прохрипел Мирон. Мирон, к слову, лень давно сломал, только вот всё не мог привыкнуть он к тому, что пить с бабусей её лютую настойку — себе дороже. Все модные питерские тусовщики с их Егерем и сумасшедшими коктейлями и рядом не стояли с Марией Ивановной и настойкой на меду. Или на вишне. Или на сливовых косточках. Или просто с самогоном, от которого вечером так охуенно, что никакой травы не надо. Научиться бы её принимать — и всё, считай, любого алкаша перепить можно. В общем, привычный всей Михайловке шум разбудил не привыкшего Ваню, а заодно и Мирона, который был где-то между ними. Евстигнеев откровенно охуел, ни черта не понял, зато Фёдорову хватило первых секунд, чтобы определить и причину суматохи, и её источник, и прикинуть, как долго этот балаган продлится. — Дед, бля-я… Грохот, который вполне способен поднять на ноги одну маленькую деревню. Мирон выглянул в окно, видя отличную картину: Слава стоит посреди улицы в одних трусах, пока Михалыч удирает от него на явно старом мопеде. Рядом качает головой Ваня (тот, что историк из ПТУ), а из-за забора выглядывает Мария Ивановна. В общем, нихуя нового. Евстигнеев, всё еще находясь в прострации, только и мог, что вопросительно взглянуть на Мирона. — Да нормально всё, — махнул Фёдоров, — пошли чай пить, если встать сможешь. Помимо волшебной браги у Ивановны был какой-то целебный отвар, что вмиг на ноги поднимал. Вообще, Мирону порой казалось, что его бабка — колдунья какая, ибо иначе эти чудеса он объяснить не мог. С трудом подняв Евстигнеева, Фёдоров утянул его умываться. Сам Мирон отошел куда шустрее Вани, ещё и успел поиздеваться над товарищем, хотя тот был зеленее небезызвестного кузнечика из песенки. Оздоровительный курорт «Михайловка» для Вани казался лютой подставой, но он прекрасно понимал, что это плата за всё то, что произошло вчера. А ведь они даже до клуба (прости, Господи) местного не дошли. Фёдоров всё хвалил, какие тут сельские дискотеки проходят, но потом парнишка проговорился, что сам он до них аналогично не доходил. Точнее, не доползал. Но ему ранее хвалил их Слава, так что сходить они были обязаны, тем более вчера была пятница. А потом из-за угла показалась Мария Ивановна, и всё, пиздец, через короткое мгновение в Нирване утро настало. В итоге пришли к столу они нескоро, а шум с улицы уже стих. Голова Вани (того, что с паблика про тату) была неимоверно тяжела, но он справился и донёс её в целости и сохранности. Он с грохотом уселся на диванчик в импровизированной столовой, не замечая ничего вокруг. — Где срок мотал, дядь? — донеслось до его ушей. — Повторяешься, Вань, — последовало за тем. — Окей, ща, — полетело в ответ от первого, — а, нет, не ща. Следом Евстигнеев услышал удушливый смех Мирона, после чего таки поднял голову, натыкаясь взглядом на неизвестного ему парня с миской в руке. — Плохо, да? — спросил он. — Баба Маша — губительница алкозависимых. Ей бы в минздрав со своей настойкой. — Это поначалу тяжело — потом она как вода идёт, — ответил парень, сидящий сбоку от него. Приложив усилия, Евстигнеев узнал в нём Славу. — Ну да, сложное это дело. Несмешной незнакомец принялся активно мешать что-то в той самой миске, а потом опустил свой инструмент, дабы взять бутыль масла и налить немного в свою смесь, и опять начал перемешивать её. — Баба Маша пошла вставлять деду пиздюлей, — заявил Слава, — а завтрак сготовить не успела, так что Вано сегодня за неё. — Накормлю вас сейчас — век не забудете, — кивнул Вано. Евстигнеев шумно выдохнул и взглянул на Мирона, который тоже что-то кашеварил, заливая какую-то траву кипятком. Оставив чайник, Фёдоров взглянул на друга в ответ, одобрительно кивая. — Ща всё будет, — повторил Фёдоров, улыбаясь, — вылечим тебя, накормим. — Если не добьёте… — глухо добавил Евстигнеев. — Обижаешь, мэн, — тут же возмутился Вано, — если ты и умрёшь, то только от множественного оргазма после моих оладушек, — парень обернулся, часто кивая, — ага-ага. Сковорода зашипела, а Мирон выставил странно пахнущее варево из тех трав прямо Ване под нос. — Велком ту Михайловка, — гордо заявил Слава, пихая Евстигнеева кулаком в плечо, и, казалось, сделал он это несильно, но Ваню отчего-то затошнило вмиг. Может, из-за тряски, а, возможно, от запаха травок. Мирон был более чем спокоен, а ему Ваня доверял на все сто, так что глоток он сделал, а потом, когда ему стало чуть лучше, что само по себе — большой праздник, на столе оказалась аккуратная горочка оладушек, сметанка и варенье. Шеф-Вано всё ещё стоял к ним спиной, что-то напевая под нос, а парни уже принялись поглощать его творение, громко причмокивая. Евстигнеев ещё немного постарался, дабы окончательно прийти в себя и аналогично взяться за еду. Его слегка подташнивало, но стоило ему сделать один укус, как мысль о жирной жопе — его жирной жопе, — перестала его волновать. — Окей, — решил он, — я разрешаю вам втянуть меня в свою секту. Перед глазами замелькали радуга и единороги со звездочками и тонной блесток. Лёгкая утренняя прохлада была так кстати. Оладушки таяли во рту, и Ваня вновь захотел зарыдать от великолепности происходящего. Ему почти стало лучше, хоть лёгкий осадок и остался. Вано наконец отключил плиту и сел напротив, с грустью замечая, что на столе почти пусто. — Мрази неблагодарные, — сказал он, кое-как отбирая последнюю пару оладушек. — Надо было больше делать, — ответил Слава. — Надо было меньше жрать. — Не вини чужих в своих ошибках, — добавил Слава. — Худей, жирдяй. Ваня (который только что пережил второй полет в Нирвану) лишь усмехнулся, отмечая, что эти ребята ему определённо нравятся. Но оладушки Вано зашли больше. Он откинулся назад, кладя ладонь на живот, и внимательно следил за тупым спором, опровергая свою мысль о том, что здесь скучно. Он до последнего не верил Мирону и сомневался даже после вчерашнего вечера, но сейчас, ощутив уникальную атмосферу своей шкурой и увидев главных (скорее всего главных) раздолбаев всея Михайловка, он понял, что друг-то прав был. Мирон, ощущая боль улыбальника, пересилил себя и ухмыльнулся ещё раз, посмотрев на довольного жизнью Евстигнеева. Вчера вечером Ваня вспоминал свою бывшую, много хмурился, а сейчас сего и след простыл, и Фёдоров был бесконечно рад этому. Он сел удобнее, невольно повторяя за другом, ровно так же смотря представление двух идиотов. Вано, надувшись, гладил кота Бабы Маши, а Слава нарочно подливал масла в огонь, доёбывая его, говоря, что Светло, как сильная и независимая женщина, без конца на кошек кидается. — Потому что коты лучше людей, — решил Вано. — Какой ты милашка, господи, — кинул Слава. Барсик громко мяукнул, а после замурчал, словно отвечая Славе вместо Ивана. — Вот именно, — добавил Светло. — Блины печешь, с детьми работать умеешь, котиков милых тискаешь, — продолжил Слава, — охуенная жена из тебя бы вышла. Повезет же кому-то. — Но явно не тебе, — хихикнул Светло. — Потому что даже я тебе не дам. — Даже? — Даже! И чёрт знает, куда бы этот пиздец зашёл, не вернись бы домой Мария Ивановна, поскольку у Евстигнеева в голове закрался крайне тупой вопрос. Хоть он и был в тему, но за такое на него могли бы косо посмотреть. Может, когда-нибудь он это и спросит. В итоге было решено устроить перекур. Парни вышли на улицу, где удобно засели на крыльце и задымили. Мирон встал от них подальше, так сильно соблазняясь, что аж плохо стало. Евстигнеев только хихикал, но промолчал, угощая наглого Вано сигареткой из своей своей стильной коллекции. Он лишь потянулся к нему, держа в руках одну, как взявшийся из ниоткуда петух отчего-то подбежал и заставил обронить её, предварительно клюнув Евстигнеева. Целая сельская Санта Барбара. — Второй день в Михайловке, а уже врага нажил, — удивился Мирон. Ваня сидел на крыльце и откровенно охуевал. — Петухи только с другими петухами так себя ведут, — как бы ненароком пояснил Слава. — Вам бы со Светло подружиться — мило смотреться будете. — На меня, в отличие от некоторых, петухи не нападают, — прогундел Светло. — Ладно, я у Славы возьму, а то хуй знает, что у вас в этих заморских пидорских папиросах. Евстигнеев посмотрел на петуха, который гордо вышагивал из-за собачьей конуры. Этот пернатый фашист так высокомерно смотрел на него, будто он всех его цыпочек отымел, а Ваня подобного не помнил. Его, блять, только что петух клюнул? Серьёзно? — Он выбрал тебя, — решил Светло, — как в Аватаре. — Предводитель петухов, — добавил Слава. — Вождь, — поддержал Мирон. — Да какого хуя? — возмутился уже Ваня. Он смотрел на красный след на ноге, думая, что счастье его длилось недолго. Всё, клеймили его теперь петушиным королём. А потом он решил умным образом отмазаться. — Нет, стойте, был бы я их главным, они бы, наоборот, меня не клевали. — Ну, значит, ты не просто их вождь, а вождь хуёвый, раз народ недовольный — решил Слава. И как с этим спорить? Однако даже это не испортило его день, ведь сие куда лучше, чем просто лежать дома и вдуплять в потолок. Куда интереснее терпеть насмешки пары полуёбков, покушения петухов, но часто смеяться и вкусно кушать, наслаждаться компанией тех самых ебанутых дурачков. Сейчас, сидя на крыльце и потирая больную ногу, Ваня решил, что останется с Мироном надолго, а не на неделю, как планировал. Кто знает — может, здесь есть милые дамы, которые скрасят его пребывание в сельской местности, а эти деревенские алкаши могут оказаться смышленее. Мирон же как-то выжил, а тот так вообще с этим жестит.