Картинка с голубого экрана

Односторонняя любовь - вещь, во всех пониманиях, бессмысленная. Фрэнк возвращается домой под утро, протрезвевший, но уставший, и, ничего не сказав, отмахнувшись, ложится спать на диван. Я подхожу к нему с утра, ставлю рядом на стол кофе. Он спит, безобразно скомкав одеяло, извращенно свернувшись на бок. Красиво. Нет, будь там какой-нибудь Дэвид, я бы сказал, что он отвратителен, и от него несет нафталином за километр. С Фрэнком все иначе. Он дьявол, который всегда умудряется выглядеть хорошо. Серьезно. На любой гребанной фотографии или съемке, он всегда получается чудесно. Как бы я ни старался снять его «смешно» или, что называется, «естественно», как бы кто-либо ни старался, Фрэнк везде получается, как на обложку глянцевого журнала. Влияет ли на него работа или коллеги по работе? Черт его знает. Я люблю Фрэнка любым, поэтому для меня, наверное, он всегда остается прекрасным. Он смешно морщится во сне, и губы мои расплываются в улыбке. Пальцы касаются его щеки, и Фрэнк вздрагивает. - Уже полдень, - говорю я, садясь на край дивана. В нос бьет резкий запах приторно-сладких женских духов. Не удивлюсь, если это осталось от того манекенщика. – Ты не хочешь сходить куда-нибудь? – Фрэнк не отвечает: он снова уснул. – Солнышко, вставай, - тихо говорю я ему куда-то в шею, легко касаясь полуоткрытым ртом горьковатой кожи. Он вжимается в диван, недовольно мыча нечленораздельные ругательства. – Хэй, а ну вставай, - уже смеюсь я. Фрэнк отбивается от меня руками, и я, рассерженный его поведением, иду в нашу спальню работать над заказами. Мы встречаемся в следующий раз на кухне, когда он полтретьего решает позавтракать. Фрэнк ждет кипения воды для растворимого кофе, подложив ладонь себе под голову. Я незаметно вхожу в помещение и подкрадываюсь сзади, обнимая его за талию. Он не удивляется и не вздрагивает, хотя я редко (никогда) проявляю себя подобным образом. - Пить два дня подряд – очень плохо, - констатирую я очевидные вещи, положив голову ему на плечо. – Алкоголизм – ужасно. – Мне нужно идти работать наркологом или в социальную рекламу: мои способности на высшем уровне. - Кто бы говорил, - хмыкает он, демонстративно подняв брови. Я снова сдерживаюсь, чтобы не устроить скандал на тему моих отношений с мистером Дэниэльсом. Вместо того, чтобы поджать губы, я наоборот мягко прикасаюсь ими к шее Фрэнка. Теперь он удивлен. – Воу, Джи, от меня пахнет… И… Джи, я устал, - сконфуженно произносит он, вырываясь из объятий. Он цепляется за кружку мертвой хваткой и улыбается одними уголками губ. – Что на тебя нашло? «Я люблю тебя». «Я хочу проявлять заботу и любовь». «Я хочу быть важным и нужным». «Я хочу, чтобы ты чувствовал даже спустя десять лет, как сильно я люблю тебя». «Я больше не буду холодным». - Да так… Настроение хорошее, - отвечаю я, он понимающе мычит, отхлебывая кофе. – Может, мы сходим куда-нибудь? – Моя очередная попытка провести с ним время разбивается о стену, выстроенную жесткими словами. - Голова болит. А ты почему не на лекциях? - Мне дали выходной, потому что я «заработался». Сказали, что нужно отвлечься от постоянного стресса, вызванного спецификой профессии, - говорю я. Он прикрывает глаза, допивает кофе и ставит кружку в мойку. – Понимаешь? - У меня нет настроения заниматься с тобой сексом, давай вечером, - безучастно говорит он. Я взрываюсь. На мелкие осколки и стираю сам себя на терке негодования до порошкообразной пыли. - Да твою мать! Не собирался я с тобой трахаться. Боже ты мой! – Щеки розовеют, костяшки пальцев белеют. Мы состоим из красок. Вся наша внешность - сплошная краска. Люди способны передать свою любовь, отвращение и смущение через цвета, не прибегая при этом к палитре. Люди удивительны и невероятны. Человек уникален. Но есть кто-то особенный из всех уникумов земли. Способный заставить щеки залиться румянцем, заполнить глаза живым блеском, а внутренности – ощущением свободы и легкости, у которых, уверен, тоже есть свой собственный цвет. Мистер Айеро являлся и является этим человеком, стоит ему этого только захотеть. Он тот, из-за кого мое лицо сейчас горит метафорично, а внутренности, и, в частности, мозг плавится буквально. Он, метр шестьдесят восемь сантиметров чистейших манипуляционных связей. Он, с каштановыми волосами, блестящими из-за яркого солнца Мехико, способен сделать меня никем. Он, чьи пальцы знают наощупь все мое тело, может уничтожить существовавшего тридцать пять лет на земле Джерарда Уэя, простыми словами. Просто потому что «не в настроении». Просто потому что «ему так захотелось». Просто потому что «ему не до меня». – Фрэнк, я просто хотел провести с тобой время! – Он снова равнодушно смотрит на меня. Блять. - Время? – переспрашивает Фрэнк, уставившись в пол. – У тебя разве нет друзей? Я не люблю ходить на всякие высококультурные мероприятия вроде уникальной выставки работ Уорхола или концерта первой скрипки мира. - Что происходит? – Я подхожу к нему вплотную, буквально прижимая к столешнице. Он делает вид, что не понимает. – Когда тебе разонравилось ходить со мной куда-либо? - Может быть, мне никогда и не нравилось? – Он поднимает бровь, задавая немой вопрос: «Что? Не ожидал подобного?». А я? Я пропадаю, медленно превращаюсь в лужицу. - Зачем же все это время ты ходил со мной? – Из последних сил задаю вопрос, собрав всю волю, силы и нервы воедино, чтобы не сесть на пол и не разрыдаться. - Ну знаешь, - улыбается Фрэнк. – Мне ужасно нравилось, когда ты забывался, рассказывая очередную бурду про Мане, ты был чертовски милым. – Он говорит в прошедшем времени. Был. Был! Был… - Иди развейся с друзьями-любителями архитектуры барокко, - добавляет Фрэнк, быстро чмокнув меня в щеку. – Хэй, Джи, - зовет он меня, бледного и разбитого. – Лови! – Мистер Айеро бросает ключи от своей новенькой иномарки, я не реагирую, забывая хлопать ресницами, и серебряная связка остается у моих ног. – Только аккуратнее, хорошо? – обеспокоенно просит он, волнуясь скорее за машину. Красная стрелка спидометра неумолимо приближается к отметке в сто восемьдесят. Лес проносится перед глазами, превращаясь в одно расплывшееся акварельное пятно, но я не вижу и его. В глазах, заплывших яростью и ненавистью к собственной персоне, стоит выражение лица Фрэнка, который с легкостью говорил о том, что он слушал весь мой бред из вежливости. И еще то, что ему больше не хочется со мной куда-либо ходить даже из вежливости. Стрелка доходит до двухсот, но скорость почти не ощущается. Что будет, если я сейчас сверну с трассы и въеду в дерево? Будет ли Фрэнку меня жаль, или же он только посчитает убытки из-за не оформленной вовремя страховой? Мысль о самоубийстве захватывает мой воспаленный мозг, и я выжимаю все двести пятьдесят. Для машины мистера Айеро это копейки. По вискам скатываются капли пота, пальцы сильнее сжимают кожаный руль, и я не вижу ничего. Только белую пелену, застилающую обзор. Будет ли он плакать, хотя бы в тот момент, когда будет собирать по дому наши старые совместные фотографии? Когда будет смотреть на нас, переполненных счастьем и любовью, будет ли он жалеть, что меня больше нет? Один резкий поворот руля разделяет меня и ту огромную сосну. Один резкий поворот отделяет Фрэнка от полной свободы. Один резкий поворот мог бы решить многое. Но вместо того, чтобы сделать шаг к забвению, я торможу. Вдруг я разобьюсь, но не умру, останусь калекой, и что страшнее еще большей обузой для мистера Айеро. - Рэй? – удостоверяюсь я, чтобы точно знать, что звоню другу: в глазах еще мутно. Мужской голос вопросительно протягивает: «Да». – Только что чуть не угробил машину Фрэнка в хлам. Новую. Ему бы это не понравилось. - Что ты несешь? В аварию попал и головой сильно ушибся? – прерывает бессвязный поток моего бреда друг. – Ты где находишься? – Я оглядываюсь вокруг себя: высокие деревья, километры дороги впереди и позади. - Без малейшего понятия. - Хорошо, давай встретимся в пабе, в котором были в мой день рождения, скажем, часов в девять, тебя устроит? – Слышен шелест бумаги, его дыхание и звонкий женский голос, просящий посмотреть нового пациента. – Джерард? - Да, да, в девять в том пабе, понятно, - тараторю я. До встречи остается четыре часа.

***

В небольшом помещении, несмотря на гогот и общую шумиху, уютно. Пахнет половой тряпкой, хмелем и морской солью. Странное сочетание. Я покупаю четыре стакана разливного пива. Янтарную жидкость наливают из особого хромированного крана – чтобы выглядело солиднее. На самом деле, уверен, они разбавляют дешевое магазинное пиво, заливая в бочку под стойкой, выдавая за заводское, чтобы побольше сделать наценку. Первый стакан летит мне в руки по лакированному столу, останавливаясь у подушечек пальцев. Я забираю остальные три и иду в самый конец помещения, садясь за ничем непримечательный столик. Рэй опаздывает на сорок минут, и когда приходит наблюдает картину моего подвыпившего состояния: отяжелевшая голова, полная мыслей, лежит на протянутых впереди руках, два пустых стакана стоят в углу, мои пальцы тянутся к потеплевшему пиву. Он толкает меня в бок и смеется: меня развезло с двух стаканов. Следующие полчаса я плачу, уткнувшись ему в плечо. Мой язык заплетается, вид становится мутным, а на плече у Рэя расплывается пятно. Он не совсем понимает такое мое поведение, потому что обычно я не проявляю больших эмоций. Я лед, который не тает, да? Особенно не проявляю на людях, но сегодня мне все равно. Я пьяный и безответственный, похожий на проститутку, жалующуюся на своего плохого сутенера приличному клиенту. Рэй вздыхает. - А еще… Еще я в летней куртке ушел, а он не заметил, - ною я, мысленно сочувствуя Рэю. – Он меня ненавидит, я ему жизнь испортил. – Я отодвигаюсь от плеча друга и осматриваюсь вокруг: всем искренне все равно, что я рыдал взахлеб: они отвлечены волейболом, и я мысленно выдыхаю, собирая со щек соленые потоки пальцами. Рэй заказывает себе шесть шотов, чтобы, видимо, дослушать мой бред. В итоге половину выпиваю я прежде чем продолжить ныть. Сознание туманится, становится проще и легче. Друг мотает головой из стороны в сторону, я снова пью уже за свои деньги. – Сегодня, думал, что надо решить этот вопрос. Всерьез думал о самоубийстве, но смелости не хватило, да и… Вдруг неудачно, Фрэнку потом со мной всю жизнь мучаться, а он и так настрадался, - говорю я спокойно, у Рэя глаза на лоб лезут. - Он знает? – выговаривает парень, расплываясь в моих глазах. - Нет, конечно, он бы побежал проверять свою машину, которую я хотел убить вместе с собой в качестве подарка на нашу годовщину. - Точно… Вы уже сколько? Десять лет, да? – Я утвердительно киваю, пытаясь сфокусироваться на кудряшках Торо. Десять лет любви, полнейшего понимания и гармонии (нет). Мы прожили с ним вместе ровно год. Самый прекрасный год в моей жизни, прежде чем разошлись на целых полтора, а потом снова сошлись, потому что умирали друг без друга. Мы громко ссорились и еще громче мирились, а вскоре ссоры перешли в разряд «прощаю за объятие». Мы ездили по странам и открывали что-то новое. Мне казалось, что с каждым днем я влюбляюсь в него еще больше, пока не понял: мои чувства сильнее чем те, что называют любовью. Он, кажется, тоже был влюблен в меня. Мы так часто касались друг друга, и для нас это было удивительным: мы оба не контактны; но я искренне любил его касаться и особенно любил, когда он касался меня, неважно чем: пальцами, губами или щекой. Это была магия. Мы разговаривали и понимали друг друга без слов. Я был счастлив. Но в чем-то была причина, по которой все покатилось вниз. – Может, как раз, в годовщину все наладится? – говорит Рэй, нарушая мое задумчивое молчание. - Да, будем выпивать за то, чтобы ему еще десять лет пришлось со мной возиться! – Нервный смешок вырывается наружу, и я подавляю его пивом. За минуту кружка остается пустой, а в моем желудке плещется отвратительный теплый напиток. - Ты себя недооцениваешь, - констатирует Рэй, пережевывая соленый арахис. - Он сказал, что все десять лет проводил со мной время только из вежливости. – Рэй давится. – Да у меня тоже шок был. Оказывается, у нас нет общих интересов. – Я выпиваю еще две стопки яркой краски, пытаясь забыться. - Ты его, наверное, неправильно понял, - успокаивает друг. За это я и люблю его. Торо способен во всем найти другой смысл, чтобы приободрить человека. Получил незачет? Способ выучить все лучше, развить свою память иначе. Не можешь оплатить аренду? Неважно, зато мы сможем сблизиться за неделю, которую ты проведешь у меня в поисках жилья. Умерла любимая бабушка? Бывает, наверное, ей там лучше. У него всегда потрясающе нелепые оправдания ситуации. Моя улыбка настолько широко натянута, что лицо вот-вот треснет. Я выгляжу мерзко: опухшие красные глаза, порозовевшие впалые от нервов щеки, редкие растрепанные черные волосы, подчеркивающие болезненную желтизну кожи. Рэй изредка бросает быстрый взгляд на меня, чтобы оценить масштабы запущенности, и тут же отводит глаза: все очень плохо. – Джерард, - мягко начинает он. Торо никогда не называет меня «Джи», потому что это только между мной и Фрэнком. Это часть некого особого доверия, которого у нас давно нет. – Вы просто переживаете кризис, как и все семейные пары. Знаешь про это, да? По «Фокс» идет передача. – Я театрально закатываю глаза. – Вам нужно найти совместное занятие или общий интерес. Создать в конце концов. Ты думаешь многие семьи существуют, потому что любят друг друга? Нет! У них есть общая цель воспитать ребенка. Ну или загнобить этого самого ребенка. – Он пожимает плечами, допивая забытое пиво. - Ты предлагаешь нам с Фрэнком завести ребенка? – Я не выдерживаю и начинаю истерично смеяться. – Двум алкашам, не бывающим дома, неспособным на проявление любви и заботы. Ну да, ребенок, требующий внимания и ласки самое то в момент, когда мы на грани разрыва из-за нехватки выражения этой самой любви. - Я предположил! – восклицает пьяный Торо. – В конце концов, вам не двадцать лет. Пора бы уже задуматься о полноценности семьи, - заплетается Рэй, икая. – Собака – это почти ребенок, даже круче. Они классные. Помнишь моего Коби? Невероятная псина, люблю его больше жены. Блин, уже за полночь, а мне дома нужно быть. – Он смотрит на экран телефона, и лицо его приобретает выражение полнейшего отчаяния. – Малыш, я уже в пути, большие пробки… Не пьяный… Как ты вообще со мной разговариваешь… Сама ешь свой суп. – Он сбрасывает. – Черт, мне нужно домой. Люси - та еще стерва, опять волнуется, но я ее люблю, - утверждает Рэй, накидывая пальто. Я надеваю свою кожаную куртку, в которой демонстративно уходил, чтобы заставить Фрэнка беспокоиться за мое здоровье, но он не обратил внимания, вежливо улыбнувшись мне на прощание. В телефоне ни одного пропущенного вызова – стоило ожидать. Пока мы ждем такси, Торо достает сигареты. Мой друг врач, знающий о всех проблемах, достигнутых благодаря сигаретам, предлагает затянуться. Я не против: терять уже нечего. Рак легких пугает меня до жути. Боль, переносимая людьми. Убитый вид живого трупа. Последние дни, вызывающие слезы только одними представлениями. Но я все равно курю каждый раз, когда мне предлагают, и не только из-за того, что мне нравится чувствовать себя немного расслабленным после затяжки. Однажды мне сказали, что я очень красивый, когда курю. Тогда мне это польстило. И пусть со мной стоит человек, на которого мне в меньшей степени хочется произвести впечатление, я все равно курю. Для себя. Чтобы хотя бы ненадолго почувствовать себя симпатичным. Это мое, вероятно, самое странное извращение. После, конечно же, выбора профессии педагога. Желтая машина с характерной табличкой все же приезжает, а то мы с Рэем уже думали, что водителя ограбили в соседнем районе. Голова немного кружится и болит: я трезвею. Торо ругается с женой на заднем сидении, мы с водителем ждем его, чтобы он сказал адрес. Потом мы несемся с бешеной скоростью по улицам мегаполиса, рассматривая горящие вывески, женщин легкого поведения и ночные рейды местных группировок. Глядя на ночную жизнь города, сложно поверить, что мы живем в культурном центре, где находится штаб-квартира ООН, куча образовательных центров, десятки разнообразных парков и крупнейший в мире оперный театр. Друг отдает водителю деньги и спрашивает, еду ли я домой, на что я утвердительно киваю, а после того, как хлопается задняя дверь такси, называю мужчине адрес своей студии.