Картинка с голубого экрана

Головная боль достигает наивысшей точки. Противно все: маятникообразное тиканье настенных часов, едкий запах растворителя, касания пятками холодного бетона. Состояние похмелья не ново, но с каждым разом чувствуется острее, вызывая отвращение к собственной персоне. Ощущение, будто организм пытается донести до оставшегося мозга мысль о вреде алкоголя с помощью липкого кома в горле, создающего привкус рвоты. Жаль, что пьянице, обрамленному душевными невзгодами, все равно на последствия, ожидающие его тело по утру. Главное в момент полного разочарования в жизни, людях, да и самом себе – забыться, а последствия – дело второстепенное, и, если уж честно, вовсе не нужное. Я медленно передвигаюсь по студии, чтобы не дать лишний раз головной боли повода разыграться. Мигрени стали неотъемлемой частью моей жизни с тех самых пор, как я, будучи умником, думающим, что работа со студентами – весело и беззаботно, начал свой первый год в качестве преподавателя. Чем только я не пробовал лечить постоянные спазмы, прибегая даже к народной медицине, но, увы, легче становилось только в том случае, когда Фрэнк начинал ухаживать за мной, проявляя заботу. Это было лучшим лекарством, по мнению влюбленного идиота, страдающего от недостатка внимания. И теперь, когда недоделанный романтик лишился собственной панацеи, в муках умирал. Вещи разбросаны по всему помещению в хаотичном порядке. Кроме голых стен и поставленных к ним холстам с краской и растворителем, в помещении нет ничего, тем не менее найти свое карманное имущество становится трудно. Вместо поиска своих вещей, я играю в наглядную игру «Вспомни, что ты вчера натворил, и пожалей». Чуть не угробил машину Фрэнка – я нахожу связку ключей. Напился вместе с Рэем – свидетельствует мой перегар. Бросил машину не в лучшем районе – под окнами не блестит иномарка. Не ночевал дома – я пришел в сознание на полу, запачканном каплями разноцветной масляной краски, пятнадцать минут назад. За весь вечер ни разу не позвонил и не сказал, что все в порядке – это я делаю намеренно, поэтому хорошо помню. Из-за последнего уголки моих губ самопроизвольно поднимаются. Плохой Джерард! Человек из-за тебя, наверное, всю ночь не спал, переживал и обзвонился по моргам и больницам, а ты улыбаешься. Разве можно быть таким жестоким? Еще как! Я нащупываю телефон в холодной летней куртке, и тут же улыбка пропадает с лица. Ни одного пропущенного вызова. Ни одного сообщения. Мистеру Айеро плевать, где пропадал Джерард всю ночь. Сбила меня машина, или трахаюсь я с каким-нибудь мальчиком-однодневкой, подцепляя СПИД, – все это не имеет ни малейшего значения для самого дорогого человека в моей жизни. Какая к черту разница, почему Джерард не ночевал дома, если в постели больше пространства, а по утру не надо здороваться с осточертевшей за десять лет физиономией. Со злости я ударяю ногой стоявшую рядом коробку и сильно жалею о содеянном: от резкого движения в голову ударяет заряд молнии, а на ноге краснеет будущий синяк. Солнце, несмотря на середину октября, светит ярко, забираясь прямо в глаза, чтобы выжечь орган зрения, мешающий спокойно жить (интересно, стало бы легче, если бы цветная картинка равнодушного Фрэнка скрылась за темным экраном; или проще говоря, было бы проще, будь мои глазницы пустыми?). Ослепляющая погода играет в мою пользу: я могу совершенно оправданно скрыть следы вчерашней попойки. Темные стекла брендовых очков закрывают половину лица, и издалека не видно, где мистер Уэй вчера был и сколько выпил. Студенты мелькают перед глазами, периодически здороваясь (и что они делают в колледже в такую рань?), а один даже пытается заговорить, но, видимо, я обдаю его перегаром: взглянув мне в закрытые очками глаза, он убирается прочь, предварительно извинившись. Что ж, мистер Уэй, вы блистательный пример для подражания или, хотя бы наглядное пособие для студентов-медиков. Меня изрядно шатает, и я два раза чуть не падаю, успевая схватиться за стену. Наконец моя туша добирается до дверей в аудиторию. - Привет, - здоровается низкий женский голос. Я поворачиваюсь на звук и вижу перед собой Марго – преподавателя академического рисунка. В свои едва начавшиеся сорок Марго живет одна, получает удовольствие от жизни и выглядит просто восхитительно, чем всех и бесит, я же ее чрезмерно уважаю и ценю как хорошего специалиста. Она скрывается в темноте своей аудитории и, быстро вернувшись, протягивает мне три пластинки мятной жвачки. – Держи, тебе необходимо. – Не будь я привязан к Фрэнку, женился бы на ней. - Спасибо, - благодарю я ее и добавляю: - Тебе идет новая прическая. Рыжий, определенно, твой цвет. – Она кивает и улыбается в ответ, уходя на свое рабочее место. Она никогда не лезет ко мне с расспросами и навязчивыми разговорами. Марго максимально тактичный человек, и это еще одно ее качество, за которое ее нужно канонизировать при жизни. В аудитории прохладно, пахнет моющим средством и стремлением к саморазвитию. Голые стены колледжа в моем же помещении украшены талантливыми работами студентов, которые им было не жалко оставить на память. Но среди всех утонченных работ будущих гениальных художников, есть одна, нарисованная шариковой ручкой на вырванном из блокнота листе. Она лежит у меня под стеклом на широком столе и напоминает, что Фрэнк – мой любимый художник. Он подарил этот набросок пять лет назад после лекции, когда целых полтора часа ждал меня, чтобы провести вместе вечер подольше. «Это вам, мистер Уэй», - сказал он, протягивая рисунок, где была изображена мышца, перекачивающая кровь с подписью «бережно храни украденное сердце». Тогда я скрыл свое растроганное состояние под грубой фразой «у меня для подобного отдельный надежный шкаф», а Фрэнк рассмеялся и назвал меня идиотом. Аудитория наполняется сонными студентами, тормозящими при виде меня, поглаживающего большим пальцем странный рисунок и улыбающегося во весь рот. В класс заходит и Гюстав, сворачивая себе шею, чтобы увидеть, что в руках его «обожаемого» преподавателя. Он садится рядом с темноволосой девушкой, на фоне которой теряется из-за бледности кожи и общего потрепанного вида, демонстративно надувая губы. С чего бы? Успел ли ему кто-то насолить, или же это я тот негодник, из-за которого бедный мальчик терпит поражения в мире выставок и признания юных талантов? До звонка остаются минуты, когда в дверь глухо стучат, и на пороге оказывается невысокий парень и по совместительству любовь всей моей жизни. - Дже… Мистер Уэй, можно вас ненадолго? – просит Фрэнк, и я иду ему навстречу под пренебрежительный взгляд Гюстава. Почему этот придурок возненавидел меня? Неужели ему так нужно признание со стороны? Я закрываю за собой дверь в ожидании скандала на тему того, как мистер Айеро вчера переживал из-за меня, но ничего подобного не происходит. Он легко улыбается, переминаясь с ноги на ногу. – Ты вчера ключи дома забыл, - говорит он спокойно, вручая предмет, из-за которого он трясся в моем пикапе целых полчаса. С моих губ слетает короткое «спасибо», он протягивает руку. – Ты решил стать обладателем сразу двух машин? – Я непонимающе поднимаю бровь. – Где ключи от моей? – спрашивает Фрэнк, улыбаясь. Никакого «Где ты был, твою мать, я лично знаком теперь с половиной медперсонала Нью-Йорка?» или «Я же волнуюсь, придурок ты этакий, как ты меня вчера напугал» в свой адрес я так и не слышу. До ушей долетает лишь тихая благодарность за отданные ключи. - Только, Фрэнк, - начинаю я. – Она во дворе на пересечении Тилсон авеню и Седьмой улицы. – Он медленно открывает рот, и предугадывая его следующий вопрос: «Какого черта она там делает?», отвечаю: - Ты ведь не хотел, чтобы я садился за руль пьяный в дрова? Ты же ведь беспокоишься? – Я поджимаю губы и, прежде чем хлопнуть дверью прямо под носом мистера Айеро, добавляю: - За свой автомобиль. В груди мгновенно заканчивается кислород; пытаясь стереть равнодушное выражение лица Фрэнка из своей памяти, я жмурюсь. Голова снова дает о себе знать, точнее о том, что она умеет создавать дискомфорт. - Вы начнете лекцию, или мы вынуждены все время наблюдать за тем, как вы корчитесь? – Гюстав подает голос, и на него оборачивается вся группа. Кто-то даже пытается помочь ему и шепчет: «Заткнись», но он отмахивается. – Почему мы должны страдать из-за его похмелья? – Раз. Два. Три. – Что, мистер Уэй, у вас нет ничего в оправдание своего алкоголизма? – Он начинает смеяться, театрально прикрывая рот рукой. В группе стоит гробовая тишина. Все ждут, что ответит ему педагог и поступит ли учитель, как подобает учителю. Я подхожу к его парте, стоящей в центре ряда, пытаясь привести себя в чувства после непозволительного поведения студента, чтобы ответить культурно. – Проблемы в личной жизни мешают сосредоточиться на работе? – Он улыбается так широко, что можно увидеть его дальние резцы с кариесом. Все валится на меня непрекращающимся потоком, оставляя на прогнившем из-за алкоголя сердце кровоточащие раны, и слова этого подонка не исключение. Они настолько точно попадают по месту скопления всех неприятностей, разрывая шарик злобы и гнева, постоянно пополняющийся колкостями Фрэнка, что я не выдерживаю и хватаю студента за воротник отглаженной рубашки. Сначала от неожиданности улыбка пропадает с его смазливого лица, но вскоре, когда до него доходит, что он попал в самую точку, Гюстав вновь озаряется, словно сейчас получит медаль. И он действительно получит, только не медаль. Бешеный стук его сердца раздается на всю аудиторию, зубы стучат друг о друга, а зрачки настолько увеличены, что невозможно понять какого цвета у него радужка. Его слегка трясет и покрывает потом. - ЛСД или кокаин? – спрашиваю я, вытолкнув его из кабинета. За закрытой дверью нарастает перешептывание, которое слышно даже на расстоянии метра. Гюстав стоит, качаясь, пытаясь посмотреть трезво, но не выходит. Он бледнеет, когда понимает, что мистер Уэй не такой уж и дурачок, как он себе напредставлял. Силком я дотаскиваю его до маленького кабинета, нашего с Марго, и бросаю тело на кресло. Гюстав кряхтит, пытаясь вырваться, но от Уэя еще никто легко не уходил. – Сиди здесь, куда ты собрался такой хорошенький? - Отпустите, я не хочу в тюрьму, - завывает Гюстав, начиная плакать. - Ну, ты, конечно, придурок. – Я смеюсь в голос, а он плачет так, что его трясет. Мое сердце не выдерживает, и я все-таки начинаю его успокаивать, несмотря на мысли об убийстве и дальнейшем пребывании в особом режиме, наполнявшие мое сознание пять минут назад. – Хватит, хватит, Гюстав, - тараторю я, заливая пакетик чая остывшей водой из чайника. – Держи. – Протягиваю ему кружку, накрывая своим пледом его плечи. Он потихоньку начинает приходить в себя. – Сиди тут и будь уверен, что в тюрьму ты загремишь, только если выйдешь отсюда до того, как тебя отпустит. И, Гюстав, поаккуратнее с наркотой, опасно все-таки. – С этими словами я покидаю его, возвращаюсь в класс, и как ни в чем не бывало начинаю в быстром темпе рассказывать про шатровый стиль. Лекции проходят, на удивление, быстро. Последняя группа студентов, утомленных предыдущими нудными монологами преподавателей, словно мухи выползают из душного кабинета, не понимая, что в скором времени окажутся там, где мечтали оказаться весь день. Я поторапливаю их, успев нацепить на себя куртку и очки на уставшие глаза. - У меня к вам дело, Джерард, - говорит писклявый женский голос за спиной. Миссис Грэм сжимает малюсенький рот, который она уменьшает с помощью сливовой помады, и морщит в недовольстве широкий лоб, визуально кажущийся еще больше из-за зачесанных назад волос. Миссис Грехам сегодня в леопардовом платье, обтягивающем ее расплывшиеся формы и шарфике с громадными цветами. И эта... женщина, не знающая толком ничего об эстетике, вздумала однажды указывать мне, как стоит одеваться преподавателю. С того момента мы начали с ней вражду, выражающуюся во всем, что только можно придумать. Как пример: она не называет меня никогда «мистер Уэй», только «Джерард», потому что считает, что до «мистера» мне еще работать и работать. Но я уверен, что она тайно в меня влюблена или еще что-нибудь в этом авантюрноромантическом стиле. – Почему вы решили, что имеете право разрешать студентам не ходить на мои занятия? – Она хмурит брови в ожидании ответа, но так его и не получает. – Напоминаю: вы разрешили Гаррисону не пойти на мою лекцию в понедельник. С ним и так проблем не сосчитаешь, а вы подрываете мой авторитет своими выходками… - Оказывается, у Гюстава совершенно обычная фамилия. - Да-да, с ним одни проблемы, особенно в плане понимания. Особенно сарказма. – Она сильнее сжимает губы. – Проведу с ним разъяснительную беседу… Завтра же. – Миссис Грэм хмыкает и уносит свой зад подальше от меня, бегущего к наркоману, отсыпающемуся в кабинете. На мое удивление в маленьком помещении Гюстава не наблюдается. Плед аккуратно сложен втрое и оставлен на кресле, а сверху лежит записка с ровными буквами, складывающимися в одно единственное слово «спасибо».

***

По телевизору показывают передачу про то, как сношаются дельфины. Я безэмоционально проверяю курсовые, облокотившись на мягкую ручку кресла и, не жалея красной пасты, расписываю в подробностях все недочеты. «Дельфины, как и некоторые китообразные, рожают в основном через каждые два года. Бывают случаи спаривания до окончания вскармливания предыдущего потомства». Усыпляющий закадровый голос создает мне фон, рассказывая про весьма интимную тему. Раздается хлопок двери, и в гостиную через пару минут заходит Фрэнк. - Привет, - протягивает он, я демонстративно не отвечаю, уткнувшись носом в работы. «Самка перед родами сильно зевает, много двигается, выгибая спину и вертя хвостом. Все происходит в стаде». Из-за острого кончика ручки и моего давления в работе студента образовывается дыра. – Что делаешь? – спрашивает он, садясь рядом, закинув мои ноги себе на колени. Тон его голоса виноватый, словно он пытается сгладить все шероховатости перед начальством, вымогая тринадцатую зарплату. На часах восемь, за последний год Фрэнк еще никогда не приходил так рано. – Как день прошел? – Он задает вопрос впервые с заинтересованностью в голосе, разглядывая мое неменяющееся безэмоциональное лицо. – Ты устал? Опять они тебя измотали? – Фрэнк поглаживает мою коленку, вызывая приятную дрожь. – Почему ты обижаешься? – Мистер Айеро отбирает у меня стопку работ, бросая их на пол. Я скрещиваю на груди руки и отворачиваюсь в сторону, не давая ему возможности посмотреть мне в глаза. – Перестань, Джерард, тебе было бы со мной не интересно. Я же не могу рассказывать про то, что не знаю, и говорить всякие глупые вещи с умным видом! У меня нет тех знаний, с которыми можно стоять и разговаривать про живопись наравне с тобой. - Может, мне бы хотелось, чтобы ты с умным видом говорил мне всякие глупости, - произношу я тихо, медленно поднимая на смущенного Фрэнка глаза. - Я просто хотел, чтобы ты хорошо провел время, потому что со мной тебе скучно. – «А мне с тобой», - сдерживается он, чтобы не добавить следом. – Джерард, не обижайся из-за ерунды! – Он называет ерундой то, что ему было все равно, где я ночевал. – А если я извинюсь? – Он ехидно улыбается. – Если хорошенько извинюсь, ты меня простишь? – Фрэнк улыбается еще шире, а потом проводит рукой вдоль моей ноги, останавливаясь на бедре. Я сглатываю. Его пальцы находят причинное место и аккуратно сжимают через плотную ткань джинсов. Он облокачивается одной рукой на диван, вставая между моих ног, не забывая касаться пальцами другой члена, доводя меня в считанные мгновения до состояния эйфории. Фрэнк ловко расправляется с ширинкой, и теперь я чувствую его умелые теплые пальцы уже через тонкую ткань боксеров, что в разы упрощает задачу "довести до оргазма". Он смотрит на меня, вежливо улыбаясь, пока я слегка постанываю, закусив губу, и вдруг в голову мне резко ударяет вспышка воспоминаний из его вежливых улыбочек, моих пьяных рыданий и вечных ненужных извинений. Ведь на следующий день все повторится? Он снова забудет спросить про мой день, снова не поцелует меня просто, без повода или благодарности, снова будет пропадать на работе, приходя домой пьяный за полночь, видимо, потому что спать со мной трезвым ему неприятно. Фрэнк поднимает край моей футболки и осторожно кусает низ живота, тут же зализывая место укуса, отчего кровь начинает закипать. - Нет! – Чересчур резко я отталкиваю его от себя и вскакиваю с дивана. Штаны спадают к щиколотке, и я быстро поднимаю их, скрывая эрекцию под плотной тканью, но это мало чем помогает. - Прости, прости, прости, - тараторит изумленный Фрэнк, поднимая руки в успокаивающем жесте. – Тебе… Раньше нравилось. – «Мне и сейчас нравится! Но не когда ты делаешь это из вины, жалости и еще черти знает чего». - Э, - начинаю я, опомнившись. – Был трудный день в институте… Там… Девушку чуть в туалете не изнасиловали… Полиция, документы, столько всего, - вру я. – Извини. - Жуть какая, - удивляется Фрэнк. – Ты на меня больше не злишься? – Он смотрит на меня глазами, полными надежды. Лживой надежды. Хреновый актер. Но мне хочется ему верить или подыграть, и я широко улыбаюсь, отвечая: «Конечно».