Картинка с голубого экрана

После инцидента Гюстав не появляется в колледже неделю. Когда он все же приходит, зрачки его глаз в обычном состоянии. Глядя на заспанную физиономию студента, стоящего в дверях класса, я размышляю над его потрепанным внешним видом, связанным напрямую с таблетками, край пакета которых выглядывает из безразмерной джинсовой куртки. Прежде чем пройти в класс, он спотыкается о порожек и с грохотом падает на линолеум, вызывая тихое перешептывание. Все боятся неуравновешенного Гюстава и не хотят привлечь его внимание к собственной персоне. Парень поднимается и безразлично осматривает окружающих, потирая ушибленную коленку, останавливая взгляд ярких зеленых глаз на мне, также безразлично смотрящем на всех и вся. Он фыркает, проходя к своему месту, разваливаясь на стуле, словно на кресле. Я продолжаю разговор про Ренессанс, исписывая доску основными понятиями и тонкостями. Мел скользит в руках и периодически издает неприятный скрежет, вызывающий мурашки. Студенты увлеченно конспектируют, и только один Гюстав сидит, сложив руки. Он выдувает большой розовый пузырь из жвачки, который с характерным звуком лопается, оставляя тягучую субстанцию на лице парня. Красный мокрый язык высовывается из его рта и делает круг, оставляя слюни на щеках. Гюстав вопросительно поднимает бровь на отвращение, застывшее на моем лице. - Вам не интересно, Гюстав? – спрашиваю я, отвлекаясь от рассказа. Студенты поворачиваются на него, безразличного и дерзкого. – Не беспокойтесь насчет зачета и экзамена, я вполне адекватен и не буду заваливать вас. Проведите время, как вам нравится. Не надо тратить его на скучные и ненужные лекции. Каждый имеет право на мнение, правда? И, если вы считаете, что сможете лучше подготовиться к зачету самостоятельно, то смело не ходите на занятия. Какая разница, каким способом вы учитесь? Для меня важен результат. – В аудитории стоит напряжение, которое можно разрезать на части. Молодые люди ждут новой баталии, мысленно ставя на одного из оппонентов. - Видели бы вы себя со стороны. – Гюстав усмехается, почесывая затылок. - Что? - Видели бы вы себя, - повторяет он. – Умора! Стоите, опираясь на стол, в расстегнутой до груди черной рубашке, периодически проводя рукой по ключицам, якобы вам душно. Пьете воду и как бы случайно проливаете небольшое количество, чтобы капли скатывались по подбородку и открытой части тела. Пытаетесь создать эро-ти-ку. – Он снова усмехается. А я, как и все сидящие в кабинете, продолжаю слушать речь наглеца в немом остолбенении. – Вы думаете, что в этой дыре вас все поголовно хотят. Что в данный момент вас не прочь трахнуть вот тот парень, а девушка в красном готова на анал. Вам нравится думать об этом? Не отвечайте, всем понятно, что нравится. Вы считаете, что контролируете хоть что-то, но на самом деле здесь нет человека, которого бы вы смогли переубедить, заставить поменять свои взгляды и установки. Ваши лекции интересны. Вы, действительно, прекрасный оратор. Но все ваше мастерство исчезает, когда вы начинаете возвышать себя, считая свою личность исключительной, знающей людей и способной поменять мир, прежде чем оттрахать хорошенькую студентку… или студента. В мире нет никого исключительного, мистер Уэй. Все люди равны и особенны, и поэтому, когда вы с умным видом стоите, гордо подняв голову, рассказывая про Ренессанс, опускаетесь до уровня студентов данной богадельни. – Мне удается разглядеть испарину на его лбу, образовавшуюся во время бессвязного бреда, и я думаю: «Травка или антидепрессанты?». - Вам так спокойнее? – спрашиваю я, застегивая на последнюю пуговицу рубашку и накидывая на плечи пиджак. По классу проносятся сдержанные смешки. – Мистер Гаррисон, я всерьез обеспокоен вашими эмоциональными выходками. Стоит задуматься о своем ментальном здоровье, оно не должно быть менее важным для вас в данный период жизни, - спокойно объясняю я, пока он складывает руки у себя на груди. До конца остается пятнадцать минут, и я уже планирую продолжить рассказывать про известных деятелей, элементы архитектуры и картины, но меня перебивают. - Мистер Уэй, можно выйти покурить? – спрашивает парень с последней парты. Это распространенная просьба на моих лекциях. Особенно после перечисления тошнотворных фамилий. Для меня главное – комфорт и спокойствие на занятиях, а без никотина для некоторых людей это невозможно. Увидев одобрительный кивок, Никсон берет вещи и идет в сторону выхода. - Стой! – говорю я неожиданно. – Значит, у вас есть неделя, чтобы написать мне эссе по поводу того, какого вы обо мне мнения. Можете работу не подписывать. Это домашнее задание. Мистер Никсон, я иду с вами, после эмоциональности Гюстава мне необходимо расслабиться, - тараторю я, сгребая все в карманы пиджака. – И еще! Кто последний выйдет из класса, тот моет доску, - кидаю в их сторону, хватаю за локоть растерявшегося парня и вылетаю из класса. Начинается шумиха. Пальцы Никсона предоставляют мне сигарету и в следующее мгновение поджигают легальный наркотик сбивающимся от ветра огоньком. Во рту становится горько, а на душе печально: мне начинает нравиться убивать себя. Никсон слишком быстро делает затяжки, выкуривая сигарету за минуту, и тут же лезет в карман за второй. Я затягиваюсь медленно, вжимая и без того впалые щеки, выпуская клубы дыма наружу, любуясь своим творением. Никсон завороженно смотрит на меня, что, безусловно, льстит. Мы разговариваем про первую половину семнадцатого века, но вдруг я задаю вопрос, не относящийся к правлению Елизаветы Первой: - Он всегда ведет себя подобным образом? - Гаррисон? – переспрашивает Никсон, выбрасывая окурок и пожимая плечами, морщась из-за ветра. – Относительно. Гюстав - странный тип. И, похоже, душевнобольной. - Употребляет? - Я не видел. К нашей скромной компании, стоящей за колледжем, присоединяются еще пара человек: всеобщая любимица, ее парень (на этот раз довольно тихий молодой человек), талантливая художница и будущий востребованный реставратор в одном лице. Они сдержанно улыбаются и на вопрос о том, кто тот неудачник, оставшийся вытирать доску, отвечают: Гюстав. Я широко открываю рот и на всех парах лечу обратно в класс, молясь, чтобы обдолбанный парень ничего не натворил. К моему удивлению и некоторому счастью, недонаркоман намывает доску, присвистывая. - Тебя потянуло на подвиги? – спрашиваю я, прикрывая за собой дверь. Он дергается от неожиданности. - Решил помочь. – Гюстав пожимает плечами, продолжив вытирать доску. - Зачем ты устраиваешь провокационные акции на занятиях? – осторожно интересуюсь. С наркоманами надо осторожнее. В студенческие годы (до встречи с любовью всей моей жизни) у меня было полно знакомых, сидящих на мете, героине и всякого другого рода наркоте. Я выучил наизусть, под действием чего, как и сколько может штырить. Научился разговаривать с зависимыми и чуть сам не подсел, не появись Фрэнк вовремя в моей жизни. - Привык говорить то, что думаю, и разве я сказал что-то провокационное или лживое? – Он искренне удивляется, заставляя меня широко улыбнуться. Ведь похабные разговоры являются нормой? - Ты же понимаешь, что это было неуместно, грубо и бессвязно. - Неуместно? – Он отвлекается от доски и оборачивается. Глаза его ненормально блестят, а губы искривляются в полуулыбке. – Что тогда уместно? То, как вы изворачиваетесь, демонстрируя тело на лекции, отвлекая беспомощных студентов? – Он слегка краснеет, прежде чем отвести глаза и сказать в завершении: - Меня, в частности. - Гюстав, здесь, видимо, очень душно. Выйди на улицу, подыши. – Я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос из-за его простоты, нахальности и в каком-то роде откровения. Он оставляет дырявую серую тряпку на столе, и под ней расплывается пятно. В руках парня возникает стодолларовая купюра, и он, не стесняясь протягивает ее мне. – Что это? - Я вам вроде как должен… За аренду кабинета. – Тут-то меня и разрывает. – Что смешного? Я просто хотел вас отблагодарить. - Убери, - прошу я сквозь смех. – Серьезно. Во-первых, ты мне ничего не должен. Во-вторых, я не нуждаюсь в деньгах. Лучше отдай мне таблетки, те, что в пакете. – Он смотрит мне в глаза с упреком, наверняка матеря принципиального педагога про себя, или считает меня наркоманом, неспособным найти амфетамин. - Если не хотите брать деньги, может, вы не откажитесь сходить со мной вечером… Допустим, в театр? – Я улыбаюсь еще шире и вопросительно поднимаю бровь, позволяя ему продолжить неумело флиртовать со мной. Он закусывает губу, и, надо дать мне медаль за выдержку: я не смеюсь, пытаясь относиться к нему серьезно. – Вы не подумайте! Театр же важная часть культуры. Пойдемте, Джерард! – Он буквально загорается этой идеей, забывая о том, кто мы друг другу. «Джерард» звучит приятно, будто возвращая на десять лет назад. И я думаю: «Он интересная личность». И я думаю: «Было бы неплохо провести с ним время». И я думаю: «Фрэнку не до меня». И я думаю: «Нет ничего плохого в общении». - Мой молодой человек расстроится, узнав, что я провожу время с красивыми и интересными студентами. Он ревнивый. - Да? – протягивает Гюстав поникшим голосом. «Нет! Мистеру Айеро плевать», - кричу я в мыслях. – Извините, мистер Уэй, - бросает он в дверях, выбегая из кабинета, словно ошпаренный. Я хочу догнать его и успокоить, сказать: «Все в порядке. Можешь называть меня «Джерард», но останавливаюсь.

***

Фрэнк всю неделю остается на работе допоздна, поэтому, когда я вхожу в дом и вижу, как он складывает в дорожную сумку вещи, первая мысль – он уходит навсегда. Мистер Айеро вежливо улыбается и кивает тени, оставшейся от меня, а я плавлюсь на пороге, ожидая речи по типу: «Любовь не вечна, пора начать жить дальше, друг без друга». Он бегает по дому, бросая барахло в чемодан, а я так и остаюсь стоять на пороге, словно забытая тряпичная кукла, брошенная в спешке. Ему ничего не стоит просто уйти от меня к другу, любовнику или съехать в другое место, подальше от повседневности и осточертевшей черной макушки, размышлять, как же вышло, что он упустил десять лет своей жизни. - Т-ты куда? – Я нахожу в себе силы подойти к его вещам и стать на время центром внимания. Он сводит брови в жесте непонимания. - В Милан. Я же говорил. – Он слегка качает головой и вздыхает, подозревая меня в кретинизме. Полный идиот в моем лице делает глубокий выдох. – Ох, черт, - ругается Фрэнк, смотря на настенные часы. – Уже опаздываю. – Он хватает набитую до отказа сумку и теплое пальто, устремляясь к выходу и уже кричит «Пока» в проеме, мечтая скрыться в вечерних сумерках. - Стой! – Он оборачивается на истошный крик, становясь свидетелем разбитости и опустошенности. – Поцелуй меня… На прощание, - прошу я полушепотом, сдерживая свой внутренний крик, вырвавшийся наружу минутой ранее. Это невозможно, нереально и очень-очень больно – не видеть, не слышать и не чувствовать взаимности, сомневаясь в каждом жесте, слове и взгляде. Страх проникает в каждую малюсенькую часть существа, укалывая ядовитым лезвием. Ужасно просить поцелуя, требовать этой вещи, которая должна исходить от сердца и не быть обязанностью. Наверное, это самое дно наших отношений. Он вздыхает, подходит ко мне, оставляя вещи в ладонях, и легко касается своими губами моих, быстро отстраняясь, будто от чумы. «Я скоро вернусь», - говорит он мне на ухо и пытается снова уйти, как всегда оставив вежливую улыбочку (мою самую ненавистную), но я хватаю его за кисть и разворачиваю к себе. Нет, мистер Айеро, вы так просто не отделаетесь. Он снова одаривает меня непонимающим взглядом, и я, пользуясь его растерянностью, совсем по-другому начинаю его целовать. Я слишком мягок с ним в этот раз, слишком, то есть беспредельно. Мы всегда целовались либо слишком грубо и быстро, либо слишком коротко. Это странно: открывать с человеком что-то новое после десяти совместно прожитых лет. Мои губы медленно скользят по его, заставляя сердце биться как в первый раз. Сумка и пальто падают на пол, и Фрэнк запускает одну руку мне в волосы, пытаясь ближе прижать к себе, при этом отвечая также мягко и волшебно, а другой обнимает меня за талию. И я чувствую искры, разлетающиеся по всему телу. И я чувствую заботу, идущую от растаявшего мистера, превратившегося в того человека, который был в первый день нашего знакомства. И я вспоминаю, как это потрясающе: целовать Фрэнка. И я приятно таю. И я не хочу, чтобы Фрэнк, мой теплый, заботливый Фрэнк уезжал, возвращаясь холодным и отстраненным. - Пожалуйста, останься со мной, - шепчу я ему в приоткрытые губы и снова целую его, не давая ответить излюбленное «Прости, без меня не справятся». Он вынимает ладонь из моих волос и, едва касаясь кончиками пальцев щеки, отталкивает. - Джи, - тихо говорит он, тепло улыбаясь. – Меня такси во дворе ждет уже полчаса. – Фрэнк в последний раз мягко прикасается мокрыми губами к моим и высвобождается из объятий. – И потянуло же тебя на нежности! – смеется он со щеками, залитыми румянцем, судорожно обыскивая карманы в поисках ключей. Он говорит это так, словно проявлять эмоции плохо, словно ему ни капли не понравилось. И я чувствую себя идиотом. - Значит, мне не стоит делать что-то подобное? - Да, мы переросли подростковую ересь, - бурчит Фрэнк, выбрасывая хлам из карманов прямо на пол. – Ты не видел связку ключей с множеством побрякушек? – Он настолько увлечен, что не видит моей растерянности и смущенности из-за фразы, сказанной ранее. – А и ладно! – Он пинает тумбочку. – Съездишь ко мне на работу? Надо забрать копию документов у Александры. Она тебе поможет. Съездишь? Джи? – В состоянии транса я киваю. – Спасибо. Все, я побежал. – В тишине хлопается дверь, подтверждая мое одиночество. В пустом доме слышно, как заводится во дворе машина и увозит в аэропорт Фрэнка. «Подростковая ересь»! Вот как! Как можно перерасти взаимопонимание? Выражение любви? Фрэнк? Как можно считать нежность чем-то плохим или несуразным? Проявлять свои чувства сложно, особенно, когда не чувствуешь взаимности, но после фрэнковских слов, это становится невыполнимой задачей. После его слов хочется зарыться в одеяло, стонать и плакать. Ну или повеситься. Я думал, что лед плавится, что постепенно мы станем самыми счастливыми, что мы научимся показывать свои чувства друг другу, но Фрэнк наоборот все больше покрывается холодной коркой, уничтожающей все хорошее. Иногда я задумываюсь: черствое ли у него сердце? И всегда отвечаю отрицательно, вспоминая все то, что между нами было. А на вопрос, что же тогда происходит, у меня несколько вариантов, и каждый пугает по-своему. Либо Фрэнк меня разлюбил, либо Фрэнка согревает кто-то другой, способный дать то, что не могу я, либо Фрэнк ставит на первое место работу, либо Фрэнк очерствел настолько сильно, что усилия мои бесполезны. Я думаю, что было бы неплохо украсть его на недельку, выдернув с работы, и показать солнце другой страны. Я думаю, что было бы неплохо попытаться проявить «подростковую ересь» в другой обстановке. Я думаю, что было бы неплохо, целую неделю упиваться его компанией, касаясь его при каждом удобном моменте. Но потом я вспоминаю, что ему некогда, что мистер Айеро - большой начальник, что на нем «большая ответственность», что украсть его не получится. А еще я вспоминаю про документы, агентство, работающее до восьми и часы, переведенные на час назад.