Картинка с голубого экрана

Неоновые вывески, билборды, огни и проститутки. Еще нет девяти. Легкая паника захватывает тело, заставляя вжимать педаль газа в пол. Накрашенные до неузнаваемости синими тенями, в коротких юбках и сетчатых колготках, порванных на поцарапанных коленях по известным причинам, голосуют ночные бабочки. Для них все только начинается в одном плане и уже заканчивается в другом. Они, морально истрепанные, с синяками по всему телу и звенящими центами в кармане, утопают в грязи высокими шпильками, противостоят холодному ветру, распахивающему их и без того открытое декольте, и улыбаются неровными зубами. Потому что никому не нравится вселенская грусть на измученных лицах. Потому что улыбка вызывает доверие. Кривая, неискренняя, дешевая полуусмешка, надеваемая ими ежедневно. Истерзанная и некрасивая, но хорошо продаваемая. До центра города каких-то пять километров. Наружной рекламы становится больше с каждым метром. Яркие горящие буквы переливаются, пытаясь зацепить и заманить. Они будто соревнуются с уличными фонарями, явно выигрывая у последних. Вскоре неон выжигает глаза. Его неприличное количество полностью берет на себя функцию городского освещения, перебарщивая с яркостью. Под неоном люди расплываются, становясь безликими силуэтами. В центре громко. Очень громко. Все гудит, фыркает и звенит в своем привычном диапазоне, выжимая последние герцы. Вывески кричат о новых духах Герлен, а бары - о ночных акциях. Только половина девятого. Взмыленный и уставший, я бегу по искусственному мрамору, скользя на лакированных ботинках. Моему несущемуся на всех парах телу с полной отрешенностью на лице улыбаются на ресепшене ровно до тех пор, пока я не пробегаю мимо них, не сказав, кто я и к кому. Их громкие возгласы и просьбы долетают до всех, кроме моего потного тельца. - Здравствуйте, - смущенно говорит девушка лет двадцати. Она единственная на всех трех этажах, расположившихся в большом бизнес-центре, еще работает. - Мис-с-стер Айеро… Документы, - выговариваю я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. – Важно! - А! Вы, наверное, Джерард. – Она улыбается и ставит мне стакан с холодной водой. – Да, мистер Айеро предупреждал, что вы придете. – Девушка перебирает папки, медленно вытаскивая каждую из стенда, чем выводит меня из себя: я хочу как можно раньше прийти домой и заснуть, вычеркнув этот день из своей памяти навсегда. Помощница - или кто она там? - бурчит себе под нос, не в силах найти то, за чем я торопился. – Теперь я понимаю мистера Айеро… Вы очень красивый. Ой! Я не должна была… - Ничего страшного, - заверяю я, пытаясь отделаться от ненужных извинений, отнимающих у нее время поиска. – Мне студенты и похуже говорят. – Она краснеет еще больше из-за моего вполне адекватного следующего вопроса: - В чем же вы понимаете мистера Айеро? - Э-э-э-э, - протягивает девушка, делая вид, что читает название папки. – Мистер Айеро постоянно вовремя уходит с работы, чтобы не опоздать домой. – Я мысленно улыбаюсь, зная, куда на самом деле спешит Фрэнк (в бар!). – Ну, вы знаете, что он постоянно берет вас с собой в командировки, доплачивая из собственного кармана за номер… С хорошей кроватью. – Что-что-что? – На мой взгляд, поначалу это было бессмысленно: лишние траты; тем более, мистеру Айеро не обязательно ездить, там достаточно одного Дэвида, но потом я поняла, что начальник без вас и путешествий жить не может. – Она поднимает на меня глаза и даже слегка охает: мое распластавшееся по стулу тело пожелтело. Во рту стоит горечь, вызывающая тошноту и зловонный запах. Я беру высокий стеклянный стакан и выпиваю залпом предоставленную воду. - Спасибо, - сдавленно произношу я, поднимаясь на ноги, которых не чувствую. Мое сознание слегка туманится, отчего в глазах стоит дымка. - А-а это? – Она трясет в руках заветной черной папкой, немного растерявшись из-за моей реакции на «добрые» слова. Молча я забираю у нее увесистую папку и даже выдавливаю слабую улыбку на прощание, чему сильно удивляюсь: мне кажется, мир рухнул, и ничего не имеет в нем теперь смысла. От перенапряжения или из-за моей больной фантазии окружающая действительность приобретает серые тона. Неон больше не неон, а грязно-серые буквы, сливающиеся воедино на скорости, превышающей все нормы. Проститутки больше не проститутки, а тени, садящиеся к дальнобойщикам. И я больше не я, а разорванный на части шарик, который проткнули ржавой иглой. Мне казалось, что я умру от столкновения с большегрузом лет в пятьдесят, но все оказалось куда прозаичнее: пулю мне в лоб пустил самый дорогой человек на свете, не особо сожалея о маленькой потере в виде надоевшего за десять лет куска мяса. Он мне изменяет. Давно? Наверняка, это сука Дэвид. Всегда знал, что несмотря на семью и опломбированный зад, он не прочь пойти на повышение. Любым способом. Или это тот слащавый мальчик, улыбающийся по-идиотски и слишком быстро пьянеющий. Готов ли он на все, чтобы получить лучшие контракты? Пикап на огромной скорости подрезает всех подряд, не брезгуя ни одной машиной. Может быть, случится авария? Может быть, меня убьют из-за лишней борзости? Плевать. Я только сильнее выжимаю педаль газа, вспоминая все их обжимания, якобы из-за гола, взгляды друг на друга. Фрэнк привел в дом мальчика, с которым бессовестно трахается в лучших отелях по всему миру, наплевав на меня, наши отношения и прочую херню, в которую я не верил до встречи с ним. Меня не на шутку начинает трясти, и я не замечаю, как начинаю бить по рулю кулаками, попадая по сигналу, истошно крича. Заметят соседи? Скажут, что это не нормально и стоит полечиться? Я рассмеюсь им в лицо, пытаясь не плевать в их охамевшие лица. У меня горе! У меня трагедия! У меня похороны! Любовь всей моей жизни только что превратилась в прах, заставляя меня самостоятельно искать цианид. А люди только смеются мне в глаза, мол разве ты не знал, что рано или поздно все закончится печально? Надо было сразу решать этот вопрос, не доходя до точки кипения. Надо было расстаться с ним еще десять лет назад, чтобы не было больно. Чтобы убить себя сразу, не мучаясь. Потому что сейчас у меня трясутся руки, и ключ никак не хочет вставляться, пуская меня в наш дом. Потому что сейчас я даже не могу заплакать от боли, которая перекрывает все, не оставляя мне выбора. Потому что сейчас моя мечта – влить в себя мышьяк. Папка летит на пол, и для верности я пинаю ее ногой. Пальто летит вслед за документами. Какая мне будет разница через полчаса? Фрэнк летит сейчас над океаном, попивает предлагаемый на борту кофе и радуется жизни: скоро он будет со своим ЛЮБИМЫМ человеком. Что же, Фрэнк, хочешь я вам помогу? Избавлюсь от груза, который сдерживает вас? Вопрос, конечно, риторический. Дома прохладно, пахнет оттенками сладкой ванили вперемешку с лимоном – тошнотворно. Я прохожу через гостиную, в которой мы никогда не были счастливы, и сажусь на белую плитку кухни, безэмоционально схватив первый попавшийся нож. Хладнокровно задираю рукав рубашки, той самой, в которой говорил Гюставу, что ментальное здоровье не должно быть менее важным. Свет выключен, освещением служит лишь уличный фонарь, доживающий последние минуты. Я не совсем понимаю, что происходит, но искренне уверен, что поступаю правильно. Самоубийство – это освобождение: меня от роли тяжкого груза, не дающего людям быть вместе. Можно подумать, что легче собрать свои вещи и уйти от мистера Айеро, не прибегая к болезненной процедуре, но все намного сложнее. От мистера Айеро никуда не деться, не спастись. На самом деле, тогда в аудитории, когда я, еще запинаясь, рассказывал про модерн, Фрэнк не отдал мне свое сердце, он забрал мое, задокументировав это и положив под стекло деревянного стола. Фрэнк Айеро – преступник. Я бы все равно совершил суицид после расставания с ним, потому что жить без холодного солнышка нереально, а все именно к этому и идет. Самоубийцы не слабые люди, они лишь непонятые, забытые и ненужные. Они не хотят привлечь внимание, они хотят освободиться. Я хочу освободиться. Размышляю я так из-за невероятной опустошенности и чувства вины, доставленной Фрэнку? Скорее всего. Но сейчас меня не интересуют причины, вызвавшие огромное желание нажраться яда. Сейчас мое внимание устремлено на бледную кожу запястья с выступающими венами и металлическое лезвие, готовое избавить всех от мучений. Один ровный разрез отделяет меня от полного забвения, а Фрэнка - от счастливой жизни. Забавно, не правда ли? Облокотившись о нижнюю дверцу кухонного гарнитура и подобрав коленки, я провожу горизонтальную линию на своем запястье. Пробую насколько это больно, прежде чем сделать решающие разрезы вдоль. К моему удивлению, мне нисколько не больно. Потому ли, что гадкие эмоции пленкой перекрывают чувства? Полоска становится красной, и из нее вытекает первая капля крови, огибает мое запястье и падает на штаны. Я завороженно смотрю на сие действо. Теплая кровь, быстро остывающая в холодном доме, ручейками ползет до моего локтя. И я бы сказал, что это в каком-то роде искусство… Но нет! Это жутко неправильно, ужасно и очень-очень грустно. А Фрэнк сейчас смеется на высоте десяти тысяч метров, не зная, что я творю с собой. Подонок ли я, что решил испортить ему наступающий день рождения своими похоронами? Скорее это мой лучший подарок. Я еще раз вспоминаю, как он выглядит, какой он приятный и ласковый, когда в хорошем настроении. А еще я вспоминаю его холодный взгляд, обжимания с мальчиком-карьеристом и пропадаю. Ярость и обида овладевают мной, но руки трясутся, не в силах довести все до конца. Какой же я слабый и трусливый. Какой же надоедливый и пессимистичный. Но я устал быть сильным и терпеливым. Мне надоело, и я просто хочу, чтобы все прекратилось. Мне нужен черный экран перед глазами. Металл соприкасается с кожей, и вот он момент истины: одно движение, и все закончится... Свет в коридоре загорается. - А мне наплевать, что вы не поняли, - кричит в трубку до ужаса знакомый голос. Слышно, как он раздевается, выслушивая чьи-то извинения. Как бы мне ни хотелось, но встать невозможно. И я так и продолжаю сидеть в темноте, легко нажимать на нож и слушать, как Фрэнк шумит. – Ваша основная задача - создавать мне и сотрудникам комфортные условия, зная наперед, когда и что может понадобиться! Какая разница, что я вам не сказал все оформить? Это должно быть априори. Все. Мне неважно каким образом, но чтобы завтра у меня на вечер был забронирован билет в Милан. Мы же ничего не успеем! И перенесите встречу с итальянцами на следующее утро. Да, я с ними позавтракаю. – Он включает свет в гостиной. – Джерард, ты где? У меня твои любимые пирожные. Ты что, решил поиграть со мной в прятки? – Фрэнк смеется ровно до тех пор, пока не заходит на кухню, включив свет. Красивые кремовые кексы падают на пол, пачкая белую плитку. – Что за?.. – шепчет он, застыв в оцепенении, глядя на меня, недосуицидника, не сумевшего довести все до конца. Я плохо соображаю, что происходит. Неожиданно, Фрэнк выхватывает нож и отбрасывает его в другой конец кухни. Раздается противный звук удара металла о камень. – Ты… Ты…Ты… - тараторит он с обезумевшими глазами, прижав ко рту руку и расхаживая по большому пространству кухни в разные стороны. – Совсем идиот? – тихо спрашивает он, обращаясь ко мне, но я не поворачиваюсь, застыв в той же позе. Кровь из раны покрывается корочкой. – А если бы я не успел?! – кричит он на меня. – Придурок ты обдолбанный! – Фрэнк тяжело вздыхает, закрывает глаза, хватаясь за сердце. – Сука! Ты со своими студентами что проходишь-то, что помереть захотелось? – Его щеки пылают, а на лбу выступает холодная испарина. Я безэмоционально пялюсь в пол, пропуская мимо ушей все ругательства. С каждым новым предложением он становится грубее и громче. – Последняя скотина ты после такого. Боже мой! С кем я живу… - И он еще долго шумно ругается, что мне кажется нас слышит вся улица. Пока его взгляд не останавливается на моих руках, обхвативших коленки, и белой кожи левой руки, по засохшим следам крови которой стекают новые струйки. – Он затыкается, глубоко вздыхает и лезет за аптечкой. Он падает на колени рядом и резко хватает меня за порезанную руку. – Херов суицидник! – Меня тошнит. От его слов, себя и ситуации. Мне в тысячу раз больнее, чем было тогда в офисе, и дело даже не в растворе, жгущем рану, и не в бинте, туго завязанном на сгибе. Очевидно, что ранит меня больше всего. Фрэнк молча домывает предплечье, а я впервые невольно всхлипываю. Несдержанно, неловко и очень громко в невыносимой тишине. Он поднимает теплые чайные глаза на мое лицо. – Посмотри на меня! – грубо просит он, усугубляя ситуацию. – Посмотри на меня, - говорит он еще злее и не дожидаясь очередного игнорирования, поднимает пальцами мой подбородок. И я вижу, что у Фрэнка в уголках глаз скопились хрустальные слезы, которые сейчас разбиваются о пол. – Только попробуй повторить это, - произносит он сквозь зубы, и от этого я только еще больше хочу умереть, жалея о его внезапном возвращении. – Ты завтра едешь к психологу или психиатру, черт их разберет. – Его голос дрожит, и меня разрывает. Я начинаю беззвучно плакать, приоткрыв рот в немом крике. – Больной ты ублюдок, я, по-моему, сам умер, - кричит он снова, уходя в ванную, оставляя меня на холодном полу одного. Моя истерика усиливается. Он быстро возвращается с влажным лицом и вещами в руках, пиная со злостью коробку, стоящую у него на пути. – Перестань! – Фрэнк садится рядом со мной, расстегивая пуговицы на рубашке. – Мои рыдания переходят в смех, смешиваются. Получается страшная картина. – Успокойся, я говорю. – Фрэнк снимает с моего обездвиженного тела пропитанную потом, слезами и кровью рубашку, одевая большую комфортную футболку. Дело доходит и до штанов. В мягких, удобных вещах мне становится на капельку лучше. Слезы уже скатываются сами по себе, по венам разливается апатия. – Вставай, - командует Фрэнк, пытаясь поднять меня за рукав, но я не поддаюсь. И начинаю бить его кулаками, поддавшись новой волне ярости, ненависти и беспомощности. Фрэнк терпит, не защищаясь. Я бью со всей силы, оставляя на теле будущие лиловые разводы. – Все? – мягко спрашивает Фрэнк, когда силы заканчиваются. – А теперь в кровать! – С помощью Фрэнка, а точнее из-за Фрэнка я встаю. Мы медленно, словно немощные, доходим до спальни. Он усаживает меня на простыни и укрывает пуховым одеялом. – Теперь слушай меня внимательно, - слишком мягко начинает он. Слишком не по-фрэнковски. Я стараюсь унять слезы, но они все бегут и бегут, будто бы у меня в слезных железах океан, который нужно осушить. – Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. – Он сглатывает, отворачивается на секунду и снова нависает над моим раскрасневшимся, опухшим мокрым лицом. – Я люблю тебя, твою же мать, и, если хоть кто-то, в том числе и ты сам, попытается причинить боль тебе, я сделаю так, чтобы он мучился всю свою жизнь. – Фрэнк натягивает одеяло мне до груди. - То есть ты обречешь себя на вечные страдания? – Фраза, произнесенная охрипшим голосом, поражает его. - Что? – Фрэнк садится рядом со мной на краешек кровати. - Да ладно, - протягиваю я, вытирая последнюю дорожку слез. – Как будто это я летаю в необязательные командировки, чтобы трахаться с моделями около Колизея. – Апатия берет надо мной верх, и я уже абсолютно спокойно смотрю на него красными, но сухими глазами. - Ты принял что-то, да? - Не надо строить из себя дурачка, Фрэнк. Алекс рассказала, как ты доплачиваешь из собственного кармана, чтобы снять номер с огромной кроватью в поездках, в которых твое присутствие не обязательно. – Он внимательно меня слушает, а под конец начинает хохотать. - И ты забил на все то, что я для тебя делал и говорил? Я не тот человек, забирающий обещания назад. Нет! Думал, ты знаешь. – Фрэнк сдерживает смешки. – Алекс хоть и исполнительная, но глупая. Как мы можем взять кого-то на работу или подписать с компанией договор, будь там только Дэвид? М? – Он закусывает губу. – За номер я доплачиваю, потому что бюджет не позволяет снимать с хорошей кроватью, а у меня болит спина на жестком! – Мистер Айеро громко смеется и держится сквозь одеяло за мою ногу, чтобы не упасть, но резко смех затихает, и он испуганно смотрит на меня. – Так ты из-за этого? – Я молчу, стараясь не думать о самой безобразной ошибке за всю жизнь. – Черт возьми! Глупенький, ну ты чего! – смягчается Фрэнк и легко улыбается, гладя мою щеку. И потоки слез возобновляются. Его теплые пальцы вытирают мокрые щеки. – Джи, ну, как ты мог. Ой, - вздыхает мистер Айеро, пододвигаясь ко мне вплотную, отодвигая одеяло и обнимая за талию. – Солнышко, мне никто не нужен, кроме тебя, - говорит он искренне, прижимаясь к груди. Вскоре до него доходит, что я устал во всех планах. – Я сейчас вернусь, ладно? – Фрэнк целует меня в лоб, долго задерживаясь на единственном месте, до которого не дошли слезы вперемешку с соплями. И это успокаивает, оставаясь самым приятным моментом за вечер. Через десять минут он приходит в комнату, сняв уличную одежду, с ноутбуком под мышкой и двумя кружками ароматного чая. Фрэнк ставит одну около меня, а вторую - на прикроватную тумбочку на своей половине. – Джи, ты поражаешь меня снова и снова. – Он забирается под одеяло и прижимает меня, сползшего во время его отсутствия, к себе. Фрэнк забирается носом мне в затылок, вдыхает полной грудью выветрившийся запах шампуня, и невесомо целует. – Пожалуйста, никогда не сомневайся в моей любви и верности, - шепчет Фрэнк, оставляя короткий нежный поцелуй на скуле. Его руки укладывают меня на спину и натягивают одеяло до груди. – Солнышко, засыпай, ладно? Я поработаю рядом с тобой. – Он красиво улыбается и запускает руку мне в волосы, аккуратно массируя кончиками пальцев голову. – С чего ты решил, что я стал бы тебе изменять? – Фрэнк наклоняется ко мне и быстро прикасается губами к кончику носа. Его рука вылезает из моих спутанных волос и стремится к клавиатуре, но я ее перехватываю и долго целую тыльную сторону. Это вместо «спасибо». Вместо той тысячи слов, скопившейся у меня за все последние его высказывания. Вместо «прости». Я слишком устал за этот день, чтобы говорить, думать и закапывать себя вновь и вновь из-за ложных обвинений, необдуманных, ужасных решений и эгоизма, накрывшего меня с головой. От робких поглаживаний по голове и спине я засыпаю, чувствуя, как Фрэнк все-таки плюет на важную работу и обнимает меня со спины, прижимая ближе к себе.