Картинка с голубого экрана

- Мне страшно. – Первое, что я слышу из уст Фрэнка, когда просыпаюсь. Он стоит спиной ко мне и разговаривает с кем-то по телефону. – Думаю, все серьезно. Мне нужно улетать, но как тут полетишь. – Он тяжело вздыхает, потирая глаза. Холодный воздух осени проникает в комнату, давая мне надышаться. Через съехавший бинт выглядывает красный порез. События прошедшей ночи кажутся туманными. Мистер Айеро кажется нервным. А я кажусь самому себе жертвой плохой контрацепции. – Кажется, у него депрессия. Да я не знаю! – громко вскрикивает Фрэнк и испуганно оборачивается на притворяющегося спящим меня. – Я в курсе, что с ними надо аккуратно, но это тяжело. Слушай, нужно его разбудить, уже полдень. – Фрэнк сбрасывает. Слышны тяжелые шаги и скрип пружин. Мистер Айеро долго сидит без действий. Вероятно, смотрит на меня и думает: «Черт, когда же я ввязался в это дерьмо». Мягкие подушечки пальцев дотрагиваются до забинтованного запястья, чуть свисающего с кровати, и натягивают бинт, скрывая неприятное зрелище. Они делают почти ювелирную работу, стараясь не задеть ногтями открытую рану, но я все равно морщусь «во сне» из-за воспоминаний о вчерашнем. – Джи, - говорит он чересчур мягко и тихо, как в первое наше утро. – Я позвонил к тебе на работу, сказал, что ты заболел и выйдешь, как минимум послезавтра. - Зачем?! – испуганно спрашиваю я, открыв глаза слишком резко и слегка подскочив, но руки Фрэнка толкают меня назад на простыни. - Чтобы ты пришел в себя, подумал обо всем, - спокойно объясняет он, накрывая меня съехавшим одеялом, оставляя руки около моей талии. Мистер Айеро слишком близко, я слышу его тяжелое дыхание, вызванное моими выходками. Напряжение. Уныние. Стресс. - Над чем? Я не больной, прекрати, - отрезаю я, вспыхнув, не выдержав его «заботы». Работа отвлекает и увлекает, делает жизнь проще. В колледже ждут Марго, несколько групп студентов и, прости Господи, Гюстав. На лекциях весело, интересно и в некоторой степени лестно. Меня уважают, мной гордятся и во мне нуждаются. В отличие от дома, где никому не интересно, где я ночевал. – Кто тебя просил что-то делать? Со мной все в порядке. – Я фыркаю в недовольстве, садясь в кровати, чтобы у Фрэнка не было возможности нависнуть надо мной. - О, то есть это я вчера валялся в истерике на кухне из-за неудачной попытки самоубийства? – Он произносит фразу настолько быстро, что не осознает смысла, а когда до него доходит резкость и грубость слов в данной ситуации в данный момент, он тяжело вздыхает, становясь снова мягким. Переигрывающе мягким. – Дорогой. – Он обращается ко мне впервые «дорогой», и, наверное, это должно было быть приятным, но мне скорее тошно от приторного обращения. Такого липкого, явно не фрэнковского. А может, и фрэнковского, но явно не моего. – У тебя от работы уже голова кипит. Тебя даже насильно на день выгнали. – Он приближается к обиженному мне и обнимает за плечи. – Джи, пожалуйста, сходи к врачу, это ненормально… - тихо говорит он мне в волосы, стараясь подобрать слова. Сдержать эмоции. Убавить резкость. Быть мягким. Обмануть. Все потому что я педагог-художник, недосуицидник, пристрастившийся к пьянкам мужчина – позор семьи (у нас нет семьи). Еще он думает, что у меня депрессия. Еще он склонен делать выводы, что с недосуицидниками нужно разговаривать, как с пятилетками. Еще он считает, что врачи помогут. Врачи, звук металла холодных инструментов которых четко раздается в голове. Врачи, выписывающие тошнотворные таблетки, трип от которых сильнее, чем от кислоты. Врачи, думающие, что поняли пациента. Врачи – эти бездушные, ледяные убийцы, а не сам мистер Айеро, отсутствие которого приводит к печальным последствиям. - Ты отправляешь меня к мозгоправу – вот, что ненормально, - злюсь я, скидывая его руки, он невозмутимо возвращает их на место. Я не вижу, какое у него выражение лица, потому что пялюсь на стену, безразлично рассматривая ослепляющий розовый, режущий глаза (между прочим, я говорил ему, что фуксия будет напрягать глаза, но Фрэнку она понравилась). - Успокойся, доктор просто скажет, что с тобой все в порядке, или выпишет таблетки… - Или будет лезть в душу, или позвонит ко мне на работу, или заставит лечь в больницу. Со мной все в полном порядке! – Возмущение! Бешенство! Агрессия! - Если бы с тобой все было в порядке, прежде чем браться за нож, ты бы поговорил со мной, - утверждает Фрэнк и поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза, переполненные теплом. Он кажется таким солнечным. Он кажется таким заботливым и милым. Он кажется таким понимающим. Вот только я знаю мистера Айеро наизусть: это временно. - Нет, не поговорил бы, - отвечаю я грубо. – Тебе было бы не до меня. И… Вообще, проехали, ладно? Я перенервничал и совершил глупость, с кем не бывает? Прости меня, и давай забудем это, - тараторю я, пытаясь отделаться от его показной заботы, разрывающей больше, чем равнодушие. И он снова поднимает мой подбородок, который я успел опустить, и смотрит на меня, словно на что-то красивое и глупое одновременно. - Ты всегда будешь важен мне, как никто другой, - говорит он еле слышно. – Понимаешь? Всегда, - твердо произносит он, наклоняясь ко мне. – И я всегда буду разговаривать с тобой, если ты захочешь. – Не дожидаясь ответа, он целует меня в уголок губ, расплывшийся в улыбке. – Ты становишься невероятно красивым, когда улыбаешься, - добавляет он, отстранившись, лицезрея мою физиономию с легким румянцем. И я разрушаю свою крепость из скрещенных рук, обнимая ими Фрэнка, теплого, мягкого и родного. И снова я попадаюсь на эту удочку видимости светлого будущего, приманкой которой является фрэнковская псевдо-нежность. Но мне хочется хотя бы на несколько мгновений поверить, что происходящее здесь искренне и будет продолжаться. От него пахнет крепким кофе и яблоком. Выстиранным бельем и кондиционером для волос. И еще чем-то очень приятным. Его дыхание ровное, успокаивающее. Сквозь рубашку, кожу и ребра бьется горячее сердце, орган, ассоциирующийся с любовью. И оно близко настолько, что я слышу удары. Мне хочется верить, что оно принадлежит мне и бьется маятникообразно из-за меня. Мне хочется верить, что тот рисунок тому доказательство. Я бы еще долго мог сидеть, крепко обхватив его за талию, и угадывать незнакомый запах, если бы Фрэнк не начал рушить выстроенную самостоятельно тонкую пленку хорошего, перекрывающую последние отвратительные два года… Соседства. - Ты куда? – разочарованно спрашиваю я, когда он встает, выпустив из теплых нужных объятий. - У меня самолет, я в Милан улетал, помнишь? Вчера на рейс опоздал, как знал, видимо. - Останься, - прошу я, срываясь с кровати. – Пожалуйста, - добавляю, подходя вплотную, перекрывая путь к выходу. Как много во мне надежды! Как много во мне терпения! Как много во мне веры в магию! Как будто ему что-то мешает отодвинуть меня. Как будто ему что-то мешает улететь. - Джерард, я на пару дней, скоро вернусь, - говорит он заезженный текст, аккуратно отодвигая меня. Подтверждая тем самым, что магии не существует, и мои слова для него ничего не значат. – Пообещай, что весь день проведешь в кровати и никуда не пойдешь, - просит он, около лестницы, даже не обернувшись. О, мистер Айеро, я бы пролежал и неделю, будь рядом вы. – Обещаешь? – спрашивает он, все же посмотрев на мою реакцию. Что же, если вам можно создавать иллюзию заботы, почему бы мне не сыграть в покорность? Я утвердительно киваю и демонстративно ложусь, заматываясь в одеяло с головой и случайно проваливаюсь в сон. Фрэнк Айеро уезжает, не прощаясь. Спустившись в прохладную кухню, пропитанную запахом жареного теста, после тяжелого сна, я обнаруживаю на столе тарелку с сырниками и записку: «Веди себя хорошо. Я люблю тебя. Целую. Ф». Мой смешок ударяется о бетон, проносясь эхом. Лучше бы ты оставался почаще дома. Лучше бы ты говорил мне эти три слова в глаза. Лучше бы ты целовал меня, хоть редко, но сам и без всякого повода. Действие лучше написанных на бумажке слов. Коленки подкашиваются, и я оказываюсь на стуле, развалившись всем телом на гладкой поверхности стола. Квадратик желтой бумаги вертится в жилистых пальцах, буквы смазываются от движения. Пошел ты. Десятилетний виски – дрянь, дешевая водка тоже. Выбора нет, как и нашего взаимопонимания. И на чем держались наши отношения все годы? Сексе? Страхе быть одинокими? Удобстве? Металлическая крышка слетает с чекушки, наполненной на треть. Разгорячённое плавленое железо стекает по глотке, заставляя хмуриться от горечи. Разбрызгивая остатки, бутылка катится по холодной плитке, останавливаясь, ударившись о шкаф. Я просто не понимаю, как вышло, что два полярных человека прожили счастливо почти декаду и неожиданно стали отдаляться друг от друга. Как вышло, что с определенного времени все полетело, и образовался ров, разделяющий нас? Работа? Должность? Время? Что стало паразитом? Мой сложный характер. В любом случае это не имеет ни малейшего значения сейчас, когда мои ноги превращаются в вату, сознание затмевают новые прекрасные идеи, а руки тянутся к сосуду с интересным содержимым. Из-за ожога дешевой водкой, бурбон кажется соком, чистейшей водой, наполняющей мозг гениальным. У Фрэнка через три дня день рождения, и, конечно же, он отмечать его будет не со мной. Либо он останется в своем Милане, якобы, не имея возможности вылететь, либо уйдет с друзьями отмечать, бросив около порога: «Джи, ты там никого не знаешь, зачем эти неловкости?». Смешок снова проносится эхом по мертвой тишине светлого дома. Раньше смерть ассоциировалась у меня с темнотой и жуткими воплями, теперь же смерть выглядит холодной светлой тишиной. И уже не знаешь, что лучше. Бурбон все льется по моему горлу, согревая кусок льда по середине груди. Алкоголь – это иллюзия хороших отношений и прочей замечательности в жизни. Я не считаю градус чем-то плохим, наоборот, именно благодаря нему я еще жив и имею некоторые нервные клетки. Фрэнку не нравится, когда я пью, это взаимно. Но кому какое дело до мнения Фрэнка, улетевшего в чертову Италию? Еще раз: пошел он. Он считает это нормой: покидать меня, бывшего суицидника и, наверное, любимого человека в сложный период. А если я говорил (а я говорил), что со мной все в порядке для виду? Не боится он вернуться домой уже к моему телу? Горючее идет не в то горло и в следующую минуту летит на плитку, растекаясь лужицей. Гребанный Фрэнк, заставляющий меня любить себя каждый раз все больше, при этом не давая нужного количества. Я злюсь. Я люблю. Я ненавижу. И эти самые сильные чувства, самое искреннее, что испытывал к кому-либо. Лежа рядом с разбитым стеклом, переливающимся в свете лампы, я встречаю полночь. Красивую, октябрьскую, лунную. И в этот одинокий вечер, ставший вечным спутником моей жизни, совершенно великолепные идеи лезут в мою отяжелевшую голову. Я уже вижу, как буду дорисовывать портрет той непримечательной дамы, в образе которой не было ни крупицы изящества и красоты, чтобы рисовать с нее картины. Но я вижу! Вижу! Вижу, что это будет необычный портрет, мое самое странное творение. Мое воображение рисует ее руки, прижатые груди, ее полное лицо, внушающее обожание, ее собаку, усевшуюся на коленях. А потом ее портрет сменяется сотнями людей, чьи аплодисменты четко звенят в перепонках. «Мистер Уэй, без вас мы бы никогда не поняли сути Малевича!» - кричит вторая группа, поднимаясь с последнего ряда кресел, продолжая аплодировать стоя. Они все широко улыбаются, присвистывают и выглядят успешными людьми. «Мистер Уэй, моей жене безумно понравилось, вы настоящий гений!» - восторгается поседевший мужчина в пиджачке Бриони и лакированных туфлях. Он тоже улыбается, стоя, аплодируя громче всех. Я очень хочу им улыбнуться, но глаза режет софит. Яркий и наглый, он ослепляет меня, и я еле разбираю суть происходящего. «Джерард, нам пришло подтверждение, что ты выиграл конкурс! Представляешь, ты номинирован на звание лучшего педагога штата!» - радуется Марго, крепко обнимая смущенного меня, и уходит вниз, к толпе не перестающих аплодировать. Звук удара ладони о ладонь становится невыносимым, но я терплю и стараюсь улыбаться: нельзя показаться недовольным. «Джерард, вы стали для меня наставником, - говорит Гюстав, переминаясь с ноги на ногу. – Я… Больше не употребляю, и… У меня скоро выставка. Вы же придете?». – Я утвердительно качаю головой, сдержанно улыбаясь, чтобы не скалиться во весь рот, и треплю его мягкие волосы. И он тоже примыкает к грохочущей толпе, перекрывая своими хлопками мужчину в пиджаке. Софит разгорается все больше, освещая меня всего от пят до макушки, и я чувствую себя голым на виду у всей толпы. И они, только что хвалившие и благодарившие меня, оценивающе всматриваются в мое тело, цепляясь за каждую неровность. Пока не приходит он. «Джи, солнышко, - зовет меня ласково Фрэнк, закрывая собой яркий свет и бездушную толпу. – Ты у меня самый лучший, - говорит он мне, обнимая за талию. И мне так тепло и хорошо. И я готов вечность стоять вот так: на виду у всех, прижимая его к себе. – Я люблю тебя, ты знаешь, да? – спрашивает он, протягивая ладони к моему лицу, смотря опьяненными глазами. Я хмыкаю, взяв в свою очередь его лицо». «Конечно, я знаю, - отвечаю я. – Потому что чувствую тоже самое». И он расплывается в улыбке, как и я. Толпа стихает, а потом и вовсе пропадает, оставляя нас наедине. Мои губы находят губы Фрэнка, подолгу задерживаясь на каждой, пробуя на вкус любовь. Во сне я ворочаюсь, задевая брякающую пустую бутылку, мешающую наслаждаться самым искренним поцелуем за всю мою жизнь.