Картинка с голубого экрана

По холсту нестандартного размера расплывается голубое пятно. Оно лениво ползет по ткани, скатываясь вниз, дойдя до края. Прозрачная капля падает на бетон, застывая расплющенной фигурой среди других жертв цветовой палитры. Запах растворителя вперемешку с портвейном сопровождают в любой точке пространства. Вино отдает кислым, открывая новую вкусовую гармонию. Желание выблевать вчерашний день не покидает, больше него только – никогда не просыпаться. Гной засыхает в уголках глаз, раздражая. Желтый бежит за голубым, перекрывая и смешиваясь, образуя тем самым полную несуразицу. Проделывая эту чушь и с другими цветами, я получаю в результате «модную картину». Модную, не потому что она несет в себе глубокий смысл, а потому что непонятна. Сейчас модно не понимать искусство. Фрэнк завязан на моде, а еще ему нравятся мои рисунки. По крайней мере, он так говорит. Холст, испачканный в искусстве, сохнет около стены. Если Кандинский плевался красками, размазывая цвета по картине, призывая прислушаться к эмоциям, ассоциирующимися с краской. Я буду новым Кандинским, который будет внушать только свои переживания. Что там у него было? Красный подразумевает страсть? У меня красный – ненависть. Пусть Фрэнк смотрит на нее и чувствует мою ненависть к его долгим командировкам. Пусть желтый будет восприниматься им как желчь, скопившаяся у меня к Дэвиду, Александре и тому парнише, имя которого остается загадкой. Слипшиеся от пота волосы лезут в глаза. В окружающем хламе руки, все в разноцветных каплях, на ощупь находят телефон. Загорается дисплей, сообщая, что мой брат, ректор и Рэй не дозвонились до меня столько-то раз. Но все это неважно. Самый нужный человек ни разу не набрал мне. Пальцы сами нажимают выученные наизусть цифры, и на том конце раздаются протяжные гудки. А потом протяжное, сонное «Алло» проносится в ночной тишине студии. - Фрэнк, - расстроенно интересуюсь я, уверенный, что там именно Фрэнк. Я сажусь на бетон, усыпанный каплями, и подбираю колени. - Да-а-а? Джи, в Милане полчетвертого утра, что-то срочное? – спрашивает он, зевая. Его голос прекрасен. Он прекрасен. А я очень пьяный. И широкая улыбка застывает на моем лице. - Ты обещал, что поговоришь со мной, если я захочу. Ты обещал. - Да, я слушаю, что случилось. Важно… - Очень важное! – перебиваю я, икнув. Он тяжело вздыхает. – Я люблю тебя, - говорю я быстро. Мое сердце, замедленное из-за градуса, начинается ускоренно биться и болезненно ныть. На другом конце провода молчат. Я признавался ему в своих чувствах тысячу раз про себя и только несколько раз в жизни. Говорить сложно даже физически, и алкоголь в качестве обезболивающего работает отвратительно. – Ты… Ты должен это знать, сидя в своем гребанном Милане, потому что… Я такой трус… Такой трус. Мне сложно говорить тебе это трезвым и в глаза. Ну, знаешь, это немного… И… - Полчетвертого, - напоминает он, перебив меня. – Я вернусь тридцать первого, вечером, и мы поговорим, - убеждает он меня грубо. И пока Фрэнк не сбрасывает, отчетливо кто-то бурчит «чертов алкаш». Я безэмоционально допиваю дешевенький портвейн, пялюсь на экран, погасший во мраке комнаты, смотрю на картину. Усмехаюсь и осушаю бутылку. Темнота поглощает меня ровно до утра тридцать первого, когда я вынужден идти проводить лекции. Смывая с себя пот и перегар, накопившиеся за эти дни пребывания в одиночестве и запое, старым дегтярным шампунем, я понимаю, что нужно что-то делать и как-то жить. Рабочий кран поставлен так низко к поддону, что мне приходится извиваться змейкой, чтобы смыть остатки пьянства. Картина заворачивается в рождественскую подарочную бумагу и остается в машине на время моих занятий. Группы идут потоком, и в каждой, среди сочувствующих и понимающих относительно моего внешнего вида, найдется недовольный, кто брезгливо отведет глаза фыркнув: «Преподаватель, а пьет, как свинья». Проблема лишь в том, что этот кто-то сам не прочь нализаться «в хламину», были бы деньги. И вся его ненависть – зависть, потому что у меня есть деньги и время на выпивку, а он, несчастный, должен отсиживать все занятия от звонка до звонка, боясь быть отчисленным. Когда заканчивается лекция у последнего курса, один из них подходит сквозь бегущих домой к моему столу. Парень обращается ко мне «Джерард», как я и просил вне занятий. Он говорит, что у них намечается «классная вечеринка» в честь Хэллоуина, и им бы хотелось, чтобы я поприсутствовал. Мне льстит то, что они не видят во мне старикана, помешанного на предмете, или того хуже зажравшегося урода, считающего себя непонятно почему выше них. Я спокойно отвечаю без всяких стеснений, что у любимого человека день рождения, и мы с ним хотели побыть с мертвечиной наедине. Этот парень с модной стрижкой смеется и говорит, что мы можем прийти вместе, и, если что, у меня есть его номер. Вежливая фраза «Я подумаю» летит в его сторону, и он уходит. В любой другой день я бы пошел, потому что надо сближаться со студентами… Да и честно, просто хочется с кем-нибудь напиться и забыться, выходных, организованных Фрэнком, явно не хватило.

***

Мистер Айеро должен вернуться с минуты на минуту, поэтому я, как школьница, боящаяся железной пряжки отцовского ремня, открыв все окна, курю, вжавшись в мягкий диван. Иногда я встаю, хожу по комнате, пафосно вынимая тлеющую сигарету, вытягивая губы трубочкой. Дым расходится по всей гостиной, оседая на мебели. Десятая сигарета приводит мозг в бешенство, а сердце и легкие в ярость из-за нагрузок. Но мне так наплевать. И я бы скурил оставшуюся половину пачки, доставшуюся мне совершенно случайно, если бы обрадованная и уставшая одновременно физиономия не ворвалась в мой туманный мирок, созданный за полчаса. Мистер Айеро, побросавший вещи на пороге и стоящий около моего тела, пожелтевшего от марафона сигарет, молча недоумевает, раскинув руки. - Это что еще за новости? – удивляется он, повернувшись в сторону открытого настежь окна. Свежий воздух не спасает. Ощущение, что мы в дешевом борделе, ругаемся из-за пепельницы, которой в реальности служит любимая чашка Фрэнка. Он берет ее в руки, заглядывает внутрь и хмыкает. Почти литровая кружка набита пеплом и окурками почти на половину. – С каких пор ты куришь? – интересуется он, когда мои губы выстраивают идеальную (натренированную) букву «о», выпуская клубы дыма мистеру Айеро прямо в уставшее лицо. Его глаза выражают самые противоречивые чувства. - С днем рождения! – поздравляю я, выпуская снова в него дым. Он кашляет, я улыбаюсь. – Это тебе. – Мой палец тыкает на полотно, стоящее на кресле, где недавно сидел я в полном одиночестве и где недавно стал свидетелем фрэнковских обжиманий. Символично. Теперь вся моя ненависть будет запечатана и повешена на видное местечко. Он выдавливает из себя «спасибо», всматриваясь в мазню и пытаясь найти скрытый смысл. Мои пальцы берут новую сигарету и беспристрастно поджигают. Фрэнк отвлекается от бессмысленного занятия, оборачиваясь на меня. - Джерард! – ругается он, выхватывая медленный яд у меня изо рта, обжигаясь. – Что с тобой происходит? – взволнованно спрашивает мистер Айеро, словно ему интересно. Он садится тощей задницей на мои тощие колени, обнимая руками плечи. Я молчу. Голова кружится от дозы никотина, принятой сегодня. Фрэнк тяжело выдыхает и, слегка поджав в недовольстве губы, прижимается ими к моим, горьким и обкусанным. Это длится мгновение, но все равно привлекает внимание. И я смотрю на него выпученными глазами в полном непонимании. – Пойдем наверх… Я соскучился, - говорит он, забыв о том, что ему противен запах сигарет. Он после почти девятичасового полета, и от меня пахнет едким ментолом. А он все равно ненавязчиво поцеловал меня. Что происходит? И будто бы прочитав мой вопрос, Фрэнк отвечает: - У меня день рождения. – Его губы оказываются около моего уха, и он повторяет, делая акцент на последнем слове: - И я соскучился. – Он встает, направляясь к лестнице. – Очень, - подмигивает Фрэнк, убегая. Меня практически покупают. Я чувствую себя шлюхой. Но кому какое дело, когда губы Фрэнка, хоть и сжатые, целуют мои несколькими минутами ранее. Быстро и совсем не нежно, будто специально раззадоривая. Он смывает запах салона лайнера и духов стюардессы, наклоняющейся к нему во время ланча, я покорно жду в спальне. Когда же он наконец выходит из ванны, то я не успеваю среагировать на его дерзкие, больные укусы в шею. Только рвано дышу, иногда переходя на стоны. Это происходит всегда, когда у него командировки. Он приезжает – у нас случается грубый секс. И не то, чтобы мне не нравилось… Я оборачиваюсь, пытаясь его поцеловать, направив в нужную сторону, но он не замечает, невольно отстраняясь, снимая с меня заношенный свитер. Фрэнк кусает каждый сантиметр натянутой на кости кожи, оставляя красные отметины, царапается и толкает меня на кровать. Я пытаюсь его погладить по влажной спине, но он двигается так быстро, что мои ногти скользят, собирая под себя кожу. Фрэнк шипит, поглаживая мой член, я беру его лицо в ладони, отвлекая от искусанной ключицы. «Иди сюда», - шепчу я. Он приближается и бессовестно начинает трахать мой рот. Ворвавшийся язык нагло доводит до предела. И мое желание «чувствовать» Фрэнка превращается в желание обладать, и я думаю, что пускай «чувства» останутся вне постели. Пускай здесь и сейчас будет грубость, хоть полная содомия, главное - слышать довольные постанывания. И я перехватываю первенство в поцелуе, забираясь пальцами ему в волосы и притягивая еще ближе, получая одобрительный стон. Фрэнк отстраняется, больно сжимая пальцами шею, контролируя мое желание раствориться в дерзком поцелуе, и улыбается распухшими губами. «Ты сегодня в хорошем настроении?» - спрашивает он, кусая мочку уха. Я думаю, что я в чертовски хорошем настроении. Я думаю, что сигареты все-таки затуманили мне сознание. Я думаю, что на шее мистера Айеро засос смотрится прекрасно. Я думаю, что неплохо бы было, чтобы Фрэнк вогнал в меня свою штуковину как можно раньше. Но он издевается, продолжая грубые ласки, я не отстаю. И так длится до самого конца. Мы перехватываем друг у друга лидерство, меняя позы и положения, пока дело не заканчивается общим вздохом при достижении наивысшей точки. Он восстанавливает дыхание, я молча иду в душ, планируя пригласить его в замечательное место, отметить небольшой юбилей. Но когда я выхожу из ванны, довольный после горячего секса и расслабляющего душа, с обернутым вокруг бедер полотенцем, взлохмачивая мокрые волосы, то не сразу замечаю бегающего по комнате Фрэнка, поправляющего мятые простыни. - А-а ты куда? – удивляюсь я, хотя прекрасно знаю ответ. - Отмечать с коллегами-друзьями, - говорит он спокойно, нервно поправляя воротник. – Ой, Джи, да я на пару часов. – Я хмыкаю, мысленно поражаясь его энергии. - Подожди меня, - пытаюсь я, но это бесполезно. - Там нет наших общих знакомых, давай сходим потом как-нибудь со всеми: Рэем, Люси, Майки, Томом… - перечисляет он, взяв в руки связку ключей. – Хорошо? – спрашивает Фрэнк, огибая меня, и, не дождавшись ответа, коротко целует в щеку. – Вот и славно. Ощущение, словно я живу в гараже мистера Айеро. Он приезжает, здоровается, иногда занимается со мной сексом и, поменяв одежду, снова уезжает. Хотя, может быть, у меня паранойя. Я уже даже не обижаюсь. Бросив беглый взгляд во двор, где дети толпами выходят на улицу отмечать жуткую ночь, я вспоминаю про приглашение. Голос парня с пятого курса хрипит в недовольстве, потом он узнает меня и сладковато сообщает, что пришлет адрес. Дом в не самом благополучном районе переполнен студентами и барыгами. На входе мне предлагают уже сразу, но я только глубже проваливаюсь в свитер, скрывающий следы приезда Фрэнка, и следую на кухню, поближе к пиву. Через пыльное узкое окно над раковиной, выходящее на проезжую часть, открывается душераздирающая сцена. Дети, еще совсем маленькие, одетые в старые, сшитые вручную костюмы, сквозь горы желтых листьев бегают с мешками в руках по домам, но им не открывают. Они, расстроенные и безнадежные, звонят в очередной дом. На крыльцо выходит старикан в просиженных штанах, оттопыренных на коленках, и белой майке в желтых пятнах от горчицы, таких ярких, что видно за километр. Они радуются этому волосатому седеющему типу и просят конфет, но он только хмурится, исчезая на мгновение и возвращаясь с охотничьим ружьем. Мое сердце пропускает удар. Он стреляет в воздух, ругаясь словами, от которых вянут уши, дети стоят в немом оцепенении. Все происходит быстро. Он достает из заднего кармана новый патрон, пиная гильзу, и дети с криками и слезами разбегаются в разные стороны. А этот психопат лишь ухмыляется, втаскивая растолстевший зад в свое логово. Шок отпускает, и глаза ищут телефон. Когда же я нахожу аппарат, понимаю, что от волнения забыл номер полиции. - Какая еще полиция? – интересуется пьяный студент, трезвеющий на глазах. Я объясняю ситуацию, а его пробирает хохот. – Мистер Уэй… - Он осекается. – Джерард, нельзя же быть таким эмоциональным! – Он все смеется, заглушая тошнотворный звук в стакане с пивом. – Это Чэд, кажется. Он их вроде как жизни учит. Они, маленькие, не понимают, что неизвестно как им ответят в чужом доме. Они глупенькие… А если бы там был не Чэд, а какой-нибудь маньяк? В этом райончике и похуже бывало… Он сделал одолжение их родителям, которые, забив на воспитание собственных чад, глушат водку в то время, как их дети с их, между прочим, поддержки в виде поношенных костюмчиков идут в лапы к маргинальным личностям с явными психическими отклонениями. – Студент говорит на одном дыхании и запивает свои слова дешевым алкоголем, морщась. После его слов я иду на задний двор покурить. Поначалу из-за громкой музыки тихий детский плач не слышен, но вскоре на десяток секунд кто-то выдергивает провод, и хлюпанье проносится по двору. Я нахожу их около забора: мальчика и девочку лет шести, прижавшихся к друг другу и рыдающих навзрыд. Они шугаются и хотят бежать, но я через силу приветливо улыбаюсь, что очень сложно, увидев подобное, и спрашиваю, в кого они одеты. Они потихоньку перестают плакать, а я рассказываю им про Хэллоуин, как его празднуют в разных странах и откуда он взялся. Дети слушают, открыв рот, высушив последние слезинки, и даже улыбаются (!) мне. Еще я им плету про то, что тот дебил заигрался и на самом деле хороший, только заколдованный. Потом иду на кухню, сгребаю из разных шкафов все сладкое, которое только есть, и отдаю им внушительный пакет. И они светятся от счастья, прыгают и благодарят меня. Я замечаю, как на крыльце девушка передает другой маленький сверток, получая в ответ купюры, и говорю детям, что им пора домой. Мальчик и девочка обнимают мои ноги и убегают, я хмыкаю. Надо выпить. - Играешь в мать Терезу? Ик. – Раздается громкий голос Гюстава. Он стоит, опираясь о стену дома, пытаясь поджечь сигарету, но не выходит: зажигалка закончилась. – Ик! Блять, - ругается он, бросая ее около кед. - Вы выучили мои лекции? – наигранно строго спрашиваю я, поднося к сигарете зажигалку. – Прежде чем прийти сюда и напиться в хламину? - Ваши лекции, мистер Уэй, полная скукотища. Ик. Спасибо, - благодарит он, выпуская дым. Я поджимаю губы. – Ой да ладно! Зато ты сам по себе классный, - заявляет он, не смущаясь, снова затуманивая пространство. - Ты забавный. - Вот именно! Ик. Ты классный, а я забавный. Нам определенно нужно держаться вместе. – Он тушит целую сигарету, выбрасывая раздражитель, отвлекающий от светской беседы, и продолжает. – Как насчет поговорить об этом в более приятной обстановке? Ик. – Он несет абсолютный бред, смотря на меня глазами, полными уверенности из-за градуса. - У меня уже есть любимый человек, - спокойно отвечаю я. – Думаю, он будет против моих дружеских свиданий. - Это который тебя до порезов доводит? – Гюстав поднимает бровь. А я отдергиваю задравшийся рукав, открывающий вид на красную линию, лишенную бинта. – М? – Он берет меня за локоть той самой руки, подворачивает рукав и почти касается губами засохшей раны. - Что ты делаешь, твою мать! – кричу я на него, резко отскочив. - Ну… Почему ты груб со мной, Джерард? – спрашивает он сонно. – Я всего лишь хочу… Тебя. – Мои глаза расширяются. – Нет. Ты не совсем правильно понял, - говорит он с трудом, стараясь не отрубиться. – Я не хочу трахаться, как ни странно. Хочу просто лежать с тобой и обниматься. Знаешь, вся эта подростково-романтическая сопливая хрень… И ничего не могу с собой поделать. – Я слушаю его, замерев, отходя все дальше. А он наоборот делает шаг навстречу, прижимая меня к стене. Моя попытка проскользнуть в дом рушится об его руку, поставленную рядом с моим лицом. Гюстав чуть-чуть выше, и я оказываюсь в странной ловушке. – И что мне делать? А? – Я сглатываю. Его лицо слишком близко. – Может, мы попробуем? – интересуется он, наклоняясь к моим губам, но я его отталкиваю. - Слушай! Ты очень пьян и похоже обдолбан. Иди поспи и пусть на утро тебе будет очень стыдно из-за… Своей шутки. Он толкает меня в плечо, бурча, что «это не шутка» и подходит к девушке, которую я видел на крыльце. Они шепчутся, а потом, взявшись за руки, следуют в ванну. Покурив и подумав о сегодняшнем дне, я иду на кухню и напиваюсь за полчаса до состояния каши.