Картинка с голубого экрана

Нормально ли начинать курить в тридцать пять? Пепел от сигареты падает на тест, который будет у студентов в следующий четверг. Я чертыхаюсь, роняю сигарету и тут же достаю новую. Во рту становится горько, а на душе сладко – курю. Дым застилает текст, и я не вижу дурацкие вопросы про классическую музыку. Никотин чуть облегчает нервозное состояние. Но… Почему студенты должны знать историю музыки? Они будущие художники, дизайнеры, архитекторы и прочая ересь. Зачем им это? Какого черта они должны запоминать названия или нумерацию, или как-там эти сюиты обозначают? Зачем им знать, что написал Рахманинов? Кто, блять, такой этот Рахманинов? - Всего лишь великий композитор. – Знакомый голос проносится около уха. Я, что разговаривал сам с собой вслух? И давно? Гюстав стоит напротив меня и широко улыбается. На лоб у него натянута шапка, а горло и плечи закрывает безразмерный шарф, шерстяной и огромный. Я ежусь: на улице ноябрь, на мне только рубашка. Он обеспокоено смотрит на то, как я дрожу, и снимает шарф, укрывая меня им. Становится тепло, и я, действительно, ему благодарен. Нет, в другой ситуации (будь у меня возможность согреться иначе), я бы вежливо послал его с мнимой заботой. - Эй, мистер Уэй… - Джерард, - поправляю я, делая затяжку. – Вне занятий – Джерард. – Край гигантского шарфа спадает, и Гюстав поправляет его. Мне приятно. Должно ли мне быть стыдно перед Фрэнком за то, что мне нравятся жесты внимания других людей? А… Плевать… - Джерард, простите меня, тридцать первого… Я напился… Ничего не помню, но, если я вас как-то обидел, простите. Зная себя, я мог, - говорит он искренне, хлопая ресничками. Я хмыкаю и достаю третью сигарету, бесцеремонно поджигая отраву. – Настолько плохо? - Нет, все в порядке, - уверяю я, делая очередную затяжку. Он молча кивает, завороженно рассматривая картину маслом: «Джерард Уэй и сигарета». – У тебя все хорошо? – интересуюсь между делом, пытаясь выяснить причины его желания забыться в наркотиках и алкоголе. - Да, - неуверенно отвечает он. – Оставьте себе, - просит Гюстав, когда я, выбравшись из шерстяного гнезда, протягиваю ему шарф. – Вам нужнее. – И он снова накидывает его мне на плечи и с довольной улыбочкой покидает территорию колледжа. У его группы сейчас семинар. Вернувшись домой после двух дней отсутствия, я обнаруживаю Фрэнка с Рэем, играющих в приставку. Один успешный доктор и семьянин, другой – важный начальник, отрицающий «сопливую романтику, присущую подросткам». Разносится шум, гам и чей-то визг. Мужчинам за тридцать. - Мудила! - Пикачу недоделанный! Погруженные во взаимные оскорбления, они катаются по полу, щекоча друг друга, и не замечают меня. Край джемпера мистера Айеро задирается, демонстрируя остатки вечера тридцать первого. - Мне стоит ревновать? – спрашиваю я, наплевав на данное себе ранее обещание не разговаривать с мистером Айеро неделю. Они тут же поворачиваются ко мне и начинают громко смеяться, оставаясь в миссионерской позе. - Привет, Джи, - здоровается счастливый мистер Айеро. Его глаза освещают все вокруг, давая фору любой лампе, и сам он весь словно светится от счастья. И меня задевает это. Почему ты счастлив со всеми, кроме меня? Неужели я настолько тебе мешаю? Неужели мы настолько разные? Что, блять, во мне не так? - Хэй, как дела? – интересуется сконфуженный Рэй, слезая с Фрэнка. - У меня? Все ве-ли-ко-леп-но, - говорю я слишком грубо, но потом смягчаюсь: - Извините, у меня мигрень. Пойду посплю, может, пройдет. Они понимающе кивают и провожают меня взглядом до лестницы. Я марширую на месте, создавая имитацию шагов, и прижимаюсь к стене, не дыша. Даже отсюда слышится, как тяжело вздыхает Фрэнк. - Что с ним? – тихо спрашивает Рэй своим громким голосом. - Обиделся, - буднично отвечает мистер Айеро и, видимо, получает вопросительный взгляд. – Да я с ним не стал играть в романтику… Ой, неважно! С годами его странности возрастают. - Было так сложно подыграть ему? Наверное, для Джерарда это важно, раз даже он, человек, которого трудно заставить обижаться, злится на тебя. - В тридцать пять? - У тебя что, начался этот дурацкий кризис среднего возраста? Ой, ничего не хочу, ничего не могу, все бессмысленно? Мне целых тридцать пять, - передразнивает Рэй. Получается похоже. – Ты его любишь? – Наступает тишина, я замираю. - Э-э-э… Не хочешь еще пива? Пойду возьму, - говорит он быстро. Я слышу, как он встает, как идет на кухню, проходя, буквально, в метре от меня, а еще я слышу, как снова разбивается мое сердце. Каждый чертов раз оно регенерирует и разбивается из-за одного человека. Гребанный Фрэнк, как же я тебя ненавижу. До скрежета зубов, до гниющих царапин. Лучше бы тебя не было в моей жизни. Жить без тебя плохо, но с тобой – в тысячу раз больнее. Ты не можешь признаться даже шепотом, даже ответить глупое «да», даже не мне. И я снова впадаю в непонимание: как мы могли прожить без недели десять лет и сказать: «Я люблю тебя» всего несколько раз в каких-то особых случаях. Может, потому что и не любили? Может, потому что перепутали «люблю» с «желаю» или «мне так удобно». Тьфу. В отношении чего только не звучало гребанное «люблю», кроме конкретно личности. Мерзкое «люблю» произносилось во время сна, алкогольного трипа или странноватого оргазма. Для меня сказать это было сложно, для Фрэнка – глупо, наверное.

***

В комнате светло, но не ярко. Утро. На дворе конец августа, еще тепло. Мягкий ветер раздувает воздушные занавески, и в комнату попадает легкий морской бриз. Я чувствую, как улыбаюсь. В помещении просторно и уютно. На перилах маленького открытого балкона сидит голубка, разглядывая стоящий на столике кофейник. Я сажусь на яркую подушку одного из двух стульев и поглаживаю фалангой ей головку. Голубка урчит от удовольствия. Город постепенно просыпается: из старых домов на узенькие улочки гурьбой вылетают дети, бегущие к морю, французы пьют из белоснежных чашек кофе, читая газету и вдыхая морской воздух. Открываются булочные и кафе, разнося притягательный запах свежего хлеба. Старые разноцветные дома освещает теплое солнце, придавая шарм забытой архитектуре. Пожилой месье идет за руку со своей мадам, мило беседуя на переливистом французском. Юная мадмуазель в очках сидит на лавочке, скрестив ноги, и увлеченно зачитывается глупым романом. В открытом окне высовывается белый кот и, кажется, подмигивает мне. Но во всей этой идиллии не хватает Фрэнка. Мне нужно, чтобы он просто был рядом, чтобы просто сидел со мной за столиком на балконе и улыбался. Я огибаю небольшую квартирку, но не нахожу его. Человек словно растворился. Я точно помню, что он был. «Фрэнки!» - зову я, но никто не откликается. «Солнышко, ну ты где?» - Попытка рушится одна за другой. Подушки летят в разные стороны, будто бы Фрэнк спрятался под ними. Возникает резонный вопрос - а был ли мальчик? Появляется чувство, леденящее сознание, вдруг Фрэнк – плод моего больного воображения. В шкафу только мои вещи, в коридоре только моя обувь, в ванне только одна щетка и только одно полотенце. Что происходит? Я схожу с ума? Но это не страшно, ужаснее то, что даже плод моего воображения покинул меня, забрав вещи. «Фрэнки, это не смешно. Иди ко мне,» - говорю я трясущимся голосом в пустоту. Его как будто и не было никогда. Я тяжело дышу, пытаясь собраться с мыслями. «Пожалуйста,» - еле слышно прошу я, но мне отвечает тишина. Стены комнаты сужаются, потолок давит, и голова. Моя голова сужается, давит на мозг. В ушах стоит белый шум. Открыв глаза, я, кажется, забываю, что умею дышать. Мне тяжело двигаться. Часто набирая в легкие кислород, я убеждаю себя, что это всего лишь ночной кошмар и с усилием поворачиваю голову набок. Фрэнк сопит, придвинувшись ближе к тумбочке, на которой стоят электронные часы с неоновыми цифрами, показывающими половину пятого. - Фрэнк, - полушепотом произношу я, убеждая себя, что Фрэнк – не плод моего воображения. Дрожащие пальцы касаются его щеки, и он морщится во сне. - М? – спрашивает он, поворачиваясь в мою сторону. Фрэнк – само очарование, когда сонный. За окном холодный темный ноябрь, отопление еще не включили. – Что, Джи? - Э-э-э, - мычу я, думая стоит ли ему рассказывать чересчур реалистичный кошмар. – Я замерз. – Он пододвигается и обнимает меня за талию, становится слишком тепло и хорошо, но не из-за комфортной температуры. - Ты же в курсе, что у тебя рядом лежит еще одно пуховое одеяло? – спрашивает он, обжигая шею горячим дыханием. – Спи, Джи, рано вставать… - Он недоговаривает, погружаясь в страну мультиков. Запах его кожи и волос успокаивает, словно колыбель. Удивительно, но уверен, что будь у меня выбор между сотнями тысяч похожих, я бы не ошибся. Он, определенно, делает меня счастливым. Утро начинается с сигареты, как и в предыдущие две недели. Горло саднит от затяжек, которые я запиваю горьким кофе. Мне нравится чувствовать покалывания, нравится горечь после кофе. На улице рассветает. Восемь утра. Грязно. - Какого же черта! Джерард! – кричит Фрэнк, слегка румяный после душа. - Что? Я открыл окно. - Окно? – Фрэнк с силой вытаскивает у меня тлеющую сигарету, резко отбирает блюдце с пеплом, а потом, посмотрев на мою удивленную физиономию, забирает и пачку с зажигалкой, мирно лежащую на столе. Когда он стал эмоциональным? – А теперь серьезно: с какого времени ты куришь? - Какая разница? – возмущаюсь я, флегматично глядя на его обеспокоенное лицо и скрещенные руки. - Видимо, недавно. Ты в курсе, что это вредно, а главное бесполезно? – На кухне шумит вытяжка. - Меня успокаивает. – «Еще меня успокаивают твои объятия, но тебе плевать». «Еще я спокоен, когда ты дома, но ты вечно в разъездах по миру». «Еще я был бы спокоен, если бы ты научился целовать меня и проявлять заботу без повода». - Проблемы в колледже? Уволься. - Нет-нет. На работе я чувствую себя нужным. – Фрэнк резко поворачивает стул и садится рядом со мной, тяжело вздыхая. Я, окутанный апатией и никотином, смотрю на место, где он стоял, вспоминая, как мы сегодня спали. Давно подобного не было. - Джи, что с тобой? – спрашивает он тихо, снова начиная заезженную тему, будто бы в этот раз ему, недавно грубому и черствому, удастся расположить меня к себе. Я оборачиваюсь. Фрэнк нервно стучит пальцами по столу, ожидая мою реплику. – Ты можешь мне ответить один раз на вопрос, который я задавал неоднократно? – «Если я отвечу, ты будешь умышленно делать все то, что я скажу, но ведь это неправильно. Нельзя получить что-то хорошее не по доброй воле,» - хочу ответить я, но не решаюсь. - Я курю, потому что это меня успокаивает, что непонятного? – Я смотрю на него, сдерживая истинные эмоции, что весьма трудно. – Все в порядке, ладно? – За исключением одной проблемы: я не могу заставить тебя снова влюбиться в меня. Я не могу заставить тебя проявлять нежность и сам не могу в полной мере показать ее, потому что, хэй, Фрэнк, мы прожили без нее все время, сейчас она кажется не нужной. Тебе, по крайней мере. Я встаю, пытаясь уйти на работу, где хоть кому-то интересен. – У меня лекция. - Но я же вижу, что все не в порядке, - стоит на своем Фрэнк. Я оказываюсь в дверях, почти избежав выяснения отношений, но что-то все же заставляет меня обернуться. Он выглядит чересчур расстроенным, и мое сердце снова не выдерживает. - Фрэнк, все абсолютно нормально, - убеждаю я, слегка улыбаясь. – Правда. - Оу, да? – иронизирует он, вскинув бровь. – Тогда поцелуй меня. - Чего? – Волна непонимания захватывает меня, покрывая тело мурашками. Что этот недоромантик имеет в виду? В какие игры он собрался со мной играть? - Поцелуй меня, как тогда в коридоре, - спокойно повторяет Фрэнк. - Зачем? – Я возвращаюсь на место, пытаясь сдерживать широкую улыбку, но не получается. – Разве тебе понравилось в прошлый раз? - А еще глупые вопросы будут? – Он поднимает на меня глаза. Грустные и очень красивые. Я протягиваю ему руку, он сжимает ее в своей ладони, поднимаясь на ноги. Волнение наполняет меня. Мы делали вещи намного хуже. Намного. И не испытывали никакого волнения. Сейчас же мое сердце делает винты в грудной клетке. Положив руку ему на шею, я медленно наклоняюсь к губам, тепло улыбающимся мне. Мое колотящееся сердце пропускает удар, когда Фрэнк зеркально меня медленно начинает целовать мои губы, долго задерживаясь на каждой, словно боясь сделать что-то неправильное. И это лучшее, что могло со мной случиться за последнее время. Я думаю, что вот-вот скончаюсь от происходящего. Я думаю, что хочу остаться навсегда в этом моменте. Я думаю, что этот невинный поцелуй доведет меня до оргазма. Рука Фрэнка отпускает мою и ложится на щеку, поглаживая. И я таю, случайно не сдерживая едва уловимый стон. Фрэнк улыбается в поцелуй и отстраняется, оставив ладонь мне на лице. Я смотрю на него, смущенного и радостного, и начинаю широко улыбаться. Господи, какой же идиот. - Спасибо, - благодарит Фрэнк непонятно за что. - Хорошего дня, солнышко. - Он вновь притягивает меня к себе и на этот раз почти невесомо быстро целует приоткрытые губы. – Возвращайся пораньше, у меня есть кое-что для тебя. – Я утвердительно киваю и, не в силах сказать ему что-то адекватное в данный момент, убегаю к машине. До начала занятий остается двадцать пять минут. Ключи выпадают из рук, радость переполняет меня. И я, словно подросток, широко улыбаюсь из-за поцелуя, прокручивая в голове детали.