Картинка с голубого экрана

Люди находят действительность неудовлетворительной и поэтому живут в мире фантазий, воображая себе исполнение своих желаний. Сильная личность воплощает эти желания в реальность. Слабая так и живёт в этом своём мире, и её фантазии воплощаются в симптомы различных болезней. Расплывающиеся огни мелькают перед глазами. Зеленый беспощадно врезается в голову, надувая воздушный шарик пустоты. Мысли в голове односложны, понятны и тоскливы. Во рту стоит привкус горечи, и сложно сказать, от шампанского ли это или от скопившегося кома обиды вперемешку с непониманием и не уходящим паническим чувством обреченности. Очень холодно: по коже невольно бегут противные мурашки, и алкоголь в крови совсем не согревает. Он только образует легкую дымку в сознании, делая мысли о смерти не таким уж и пугающими, что само по себе жутко. Я бы запретил его продажу, назначил бы смертную казнь за несоблюдение и лично бы отрывал голову тем, кто попался, не будь алкоголь легальной анестезией. Способом забыться. Способом спастись. И пусть это сказано с пафосом, перерастающим некие выдуманные грани приличия, но алкоголь – спасение. Как некоторые находят себя в религии, я – в алкоголе. У меня собственная секта. Здесь я главный прихожанин. Здесь молятся ликероводочным заводам и поклоняются Менделееву. И из этой секты не выбраться. Она навсегда будет в сердце, разве что… Она может затухнуть, стать блеклой на фоне глаз, сияющих ярко и непринужденно. Отзывчиво, со своей особой любовью. - Мистер Уэй? – удивленно спрашивает молодой человек и громко икает на всю холодную, пустынную улицу темного ноября. Мои глаза встречаются с его явно заплаканными и находят в них понимание. С лиц потихоньку сходят маски удивления, оставляя гримасы обреченности у обоих. Я не знаю, что у него случилось, без малейшего понятия, но чувствую его обиду и понимаю эти эмоции. Парень бесшумно садится рядом со мной на грязную белую скамейку и поправляется: – Извините. Джерард. Забываю. Что вы делаете в три часа ночи в отвратном районе Нью-Йорка?.. – Он проводит взглядом от моих ступней до глаз и добавляет слишком серьезно и трезво для своего состояния: - Пьяные? – Я улыбаюсь хитрому Гюставу. Он хочет знать слишком много, но знать, что здесь я ностальгирую по утерянному прошлому, пытаюсь понять поступки личности, проживающей со мной в одном доме, и просто-напросто напиваюсь, – ему не следует. - Тот же вопрос. И можно на «ты». – Гюстав кивает и больше не спрашивает про причины, столкнувшие нас сегодня. Кистью, в которой бутылка бальзама, он раздражающе стучит по скамейке. – Дай, - бесцеремонно говорю я. И тут же в мое протрезвевшее за время, проведенное на воздухе, тело вливается вязкая жидкость, всасывая в кровь вместе с градусом тепло. Он поворачивается, рассматривая мое сморщенное от горько-сладкого привкуса лицо. – Что? - Твой молодой человек не волнуется, что ты не дома в столь поздний час? – язвительно спрашивает он, криво улыбаясь. Отхлебнув немного бальзама, я смотрю вниз, не поднимая взгляда на хитрого Гюстава, который уже все понял. Он хмыкает и разваливается на лавке с расплывшейся улыбкой. – Сигаретку? Утвердительно кивнув, я получаю длинную крепкую сигарету, а следом и огонек. Небольшая зажигалка освещает красивые черты лица молодого человека. В его ореховых глазах, покрасневших от слез и нервов, отражается огонек, который он старательно оберегает от ветра длинными аккуратными пальцами с золотым кольцом на безымянном. Гюстав замечает, что я разглядываю блестящий предмет и убирает руки в карманы, оставив мне зажигалку. Он отмахивает образовавшийся дым от каштановых волос и принюхивается к отросшей пряди, налезающей на глаза. - Девушка не любит, когда пахнет, - утверждает парень, но через минуту достает две сигареты, вставляя одну между зубов. – Потерпит. - А она разве не волнуется, где ты? – парирую я, пока Гюстав подносит зажигалку к новой порции никотина. - Мы недолго вместе, - отвечает он спокойно, делая глубокую затяжку. – Ей все равно. – Клубы дыма кружат в воздухе, никотин затаскивает меня в свой танец. Странный, но пленительный. С мерным тактом. С обворожительным чувством наслаждения и капелькой вседозволенности. Мне хорошо. Мне спокойно. Мне удалось забыться. - Как-то не похоже, что ей все равно, - замечаю я, кивая в сторону загоревшегося дисплея с двадцатью пропущенными от женского имени и несколько расстраиваюсь, зная, когда действительно «все равно». Он молчит, сидя в дымке, и резко снимает сковывающее украшение. Кольцо крутится мгновение в его пальцах и в тот же миг летит на дорогу со звоном оставаясь на земле. - Зато мне – очень. – Гюстав улыбается во весь рот, тушит остаток сигареты о край скамейки и запивает все это дело остатками бальзама. Он ежится от холода, закутываясь в легкое пальто и смотрит на меня, одетого еще легче. – Не холодно? – обеспокоенно интересуется он, и меня как последнего идиота согревают эти слова. Уголки губ предательски поднимаются. - Немного, - признаюсь я и вздрагиваю для пущей убедительности. Его рука ложится мне на плечо и прижимает ближе к теплому телу. Мне не кажется это странным, Гюставу - тем более. – Зачем же ты встречаешься с девушкой, до которой тебе нет дела? – начинаю я наш откровенный разговор, готовый ответить ему на похожий неловкий вопрос. - Мне нужно забыть кое-кого, - честно отвечает он, сжимая крепче пальцы на моем плече. - Помогает? - Нет. Гюстав не спрашивает меня ни о чем, понимая все прекрасно без слов, а потом резко переключается на всякую ерунду вроде разнообразия пастели на рынке, искренне удивляясь моим бредовым ответам. Мы разговариваем про преподавателей, ситуацию в экологии и будущую профессию моего подопечного. Про кошек, смешные случаи и метеориты. Он говорит, что звезды – пошлятина, разрекламированная массмедиа, и, в сущности, кроме точек на черном полотне, ничего не представляют. Я смеюсь и соглашаюсь с этой псевдофилософией. Мне впервые за долгое время приятно. Приятно разговаривать. Обнимать человека. Чувствовать тепло. Быть нужным в момент. Я забываю, сколько времени. Он крепче прижимает меня к себе и отпускает: ему куда-то нужно. На прощание Гюстав оставляет мне Винстон с зажигалкой, пустую бутылку и воспоминания. Я тут же хватаюсь за никотин, как за спасение, и докуриваю оставшиеся сигареты, не планируя возвращаться в мерзкую обитель «домашнего уюта». На улице холодно, и теплота Гюстава рассеивается моментально, оставляя меня наедине со своими страхами. Сердце мое разрывается. Я трезвый. Дома пахнет лимоном, на языке сразу возникает кислота, образуя с табаком мерзкое сочетание. Тянет блевануть в еще одну любимую расписную вазу этого, который живет тут же. Но он обидится, и будет ненужный скандал. Источник запаха с грохотом летит в мусорное ведро и плевать, что его покупал любитель слетать в Милан на недельку-другую. Все равно он в разъездах по миру, там, в отелях, пусть и творит, что заблагорассудится. Хоть с запахом мочи покупает. - О, пять утра, ты как-то рано, - сонно протягивает Айеро, поправляя одеяло. Моя бровь поднимается. – Ну и что ты устроил? – буднично спрашивает он. Будто бы это нормально: выпившим после скандала уезжать непонятно куда без денег и теплой одежды. – Джерард, ты с понедельника ходишь к психологу, хорошо? В любом случае ты будешь. - Ты идиот? – максимально спокойно спрашиваю я, и чертовы слезы обиды переполняют, но я сдерживаюсь, не даю им пойти. Пошел он. - Это не я уезжаю из-за пустяка ночью в двенадцать градусов пьяный, не сказав куда. – Айеро просыпается, готовясь к новой порции разборок. Но нет. Всё, хватит. Ты не достоин моих эмоций. - Сам ходи к своим долбанным психологам, может, дельный совет дадут, как не превратиться в чудовище, разрушающее других. – Я толкаю его в локоть, проходя в гостиную. Как вообще он мог сказать такое? Где мой Фрэнки? Заберите Айеро отсюда. Мягкий диван поглощает мое тело. Мне кажется, ни один человек не может понять мою обиду, и я корю себя за эгоизм. Бывает горе и пострашнее. Но черт… - Давай поговорим, как взрослые люди, а не подростки с эмоциональным дисбалансом, - просит Айеро, загораживая мне стену. – Ты постоянно взрываешься на пустом месте, ты ничего никогда не говоришь. Ты стал мнительным и агрессивным. Блять, Джерард, ты вены чуть не вскрыл. С тобой явно творится что-то странное. Тебе нужна помощь, не правда ли? – Я поджимаю губы и скрещиваю руки, не смотря в глаза Айеро, который все еще загораживает своим пижамным телом любимую пустую белую стену. Он ни разу не позвонил. Он ни разу не извинился. Он ни разу за мое возвращение не сказал, что беспокоился. Он ни разу не сказал, что любит меня. Вместо этого он отправил меня к психологу. - Иди спать, - грубо говорю я и все-таки смотрю в некогда родные глаза, ставшие за ужасно короткое время чужими. – Извини, что разбудил. – «Извини, что испортил жизнь». Я встаю около окна и открываю настежь раму. В холодной комнате становится еще холоднее. В пальцах появляется сигарета, сбереженная на крайний случай, и первая затяжка врывается в саднившее горло. Айеро стоит ко мне спиной, не решаясь повернуться. - Не кури, - тихо просит он с нотками формальности. Я разворачиваюсь и иду к выходу, дабы не нарушать священное правило «не курить в помещении», распиханное на стенах его офиса, потому что наш дом – часть его работы. – Твою мать! – кричит он на меня, подходя ближе. Струйка дыма направляется ему прямо в лицо, и Айеро с силой вырывает из зубов никотиновую палочку и больно, очень больно бьет меня по щеке, задевая губу. Я даже невольно отшатываюсь и хватаюсь за рассеченное место, из которого на пол капает кровь. Мы стоим в тишине и полумраке, не решаясь поднять друг на друга глаза. Он первым осознает, что случилось и поднимает мой подбородок, рассматривая свою работу. – Не сильно, - заключает он, поджимая губы. Я отталкиваю его и обреченно смотрю на человека, который очень давно едва прикасался к этому месту кончиками пальцев. – Прости, прости, прости, - шепчет он, запинаясь, закрывая рот рукой. – Джи, - пытается он. Но кому сдались его попытки? Кому он нахер нужен? – Пожалуйста, - просит Айеро, делая шаг навстречу, получая взамен два шага назад. Его рука тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Во рту отдает металлом. Горько. – Я… Не хотел. – Интересно, знает ли он, что все его поступки образовали дыру, кровь из которой никогда не засохнет? Понимает ли он, что мне совсем не больно из-за удара? – Милый! – Старается Айеро, и меня коробит от этого, но я продолжаю молчать и грустно смотреть в глаза, переполняющиеся чувством вины за содеянное. Не за то содеянное. – Ты же знаешь, я не могу смотреть, как ты куришь. Прошу тебя, перестань. Джи, только идиоты подсаживаются на сигареты. - Значит, идиот, - констатирую я безэмоционально. - Ты запутался, тебе нужна профессиональная помощь, - продолжает Айеро свою тираду. – Ты умрешь от рака такими темпами. - Ты меня похоронишь? По доброй памяти? – Я поднимаю бровь, скрещивая руки. На улицы выплывают прохожие. И что они делают в выходной в шесть утра? Спать бы да спать в уютном доме с родными. Они-то не мы. - Это бесполезно, да? Ты даже сейчас разговариваешь со мной в своей манере. Все. Я устал. Серьезно, Джи, надоело. Как проспишься и будешь готов поговорить – всегда пожалуйста. Я спать, ты со мной? – спрашивает он риторически и уходит, оставляя меня с рассветом. Глупый разговор, глупый тридцатипятилетний я, глупый выходной.