Картинка с голубого экрана

Пропасть, в которую ты летишь, — ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. /Сэлинджер "Над пропастью во ржи"/

«На самом деле, мне нечего сказать. Я не умею писать рецензии и все в этом роде». «Ваша увлеченность предметом и неравнодушие к ученикам поднимают Вас над всеми профессорами колледжа. Я считаю, что Вы один из лучших преподавателей в стране». «Мировая художественная культура не вызывает во мне особых эмоций. Честно говоря, мне неинтересны все эти «потрясающие тонкости», но одно все же мне нравится – ваш эпатаж и необычная форма подачи». «Спасибо, что не сдали копам». Помятый листок колышется в руке, аккуратные буквы собираются в фразу, заставляющую улыбнуться. Автор трогательного послания единственный, кто подписал работу. Гюстав знает, что я понял бы и без этого, но ему просто очень нравится подписываться везде, где только можно. Он говорит, что ему доставляет огромное удовольствие выводить свое имя на бумаге. Он считает это сексуальным. Я думаю, что он фетишист, и главный фетиш – он сам. Да, Гюстав еще тот нарцисс. Бессовестный преподаватель в моем лице сидит в машине с открытым окном в конце ноября и читает двухнедельные (а, может, и больше, кого это волнует-то?) отзывы на свою работу. В Нью-Йорке пять утра. Понедельник. Телефон с разряженной батареей брошен рядом с пачкой сигарет – новой спутницей проходимца и пьяницы мистера Уэя. Серебряный ободок на пальце, сверкающий на солнце, смотрится фальшиво. Убого. Он напоминает компактную цепь, на которую посадили на всю жизнь, ограничивая в любой возможности вздохнуть. Не зря отношения после женитьбы называют брачными узами. С этим небольшим предметом, я как будто потяжелел килограммов на тридцать. Хожу и задыхаюсь. Мои пальцы быстро снимают осточертевший за короткий промежуток времени предмет и крутят переливающееся серебро. - Ни-что-жест-во, Уэй, конкретное ничтожество, - говорю я вслух сам себе, рассматривая гравировку на тыльной стороне. «Amor omnia vincit»*. Только Фрэнк способен написать что-то на другом языке, зная, что я едва ли разбираю испанский. Мечтательный молодой человек, проявляющий ненужную, как он сам недавно выразился, романтику не в тех обстоятельствах, не в то время. Стремительно наступают семь утра. Я вхожу в здание колледжа в восемь, надеясь прийти в себя после двух дней пребывания в студии. Дверь кабинета открывается, и глазам предстает прекраснейшая картина. Марго, развалившись на кресле, мирно посапывает с тлеющей сигаретой в руке. В воздухе стоит резкий запах ментола, смешавшийся с апельсинами. Одеяло едва прикрывает ее обнаженную молочную кожу, резко контрастирующую с яркими волосами цвета красного дерева. Она красивая. Слишком. - Хэй! – возмущается девушка, когда я открываю окно. – Между прочим, люди здесь спят после хорошей ночи, а твоя лекция аж в десять утра, наглец. - Наглец? То есть это я напиваюсь и накуриваюсь в общем кабинете? - Я собиралась встать и убраться через полчаса. И не разговаривай с тетей в шутливо-дерзком тоне, мальчик, а то получишь, - говорит Марго, обмотав вокруг тела покрывало, собирая волосы в пучок. - Ты старше лет на пять максимум, - улыбаюсь я, помогая ей убираться. Она смотрит на экран телефона и бросает его на стол, сжав тонкие губы ниточкой. – Что? Очередной мальчишка-воздыхатель надоел своими глупыми сообщениями? - Брат, - тихо отвечает она, упираясь губами в согнутый палец. – Знаешь, очень трудно помогать своей семье, когда они поголовно говорили мне, что искусство – полная чушь и что я сгнию в нищете, а они, успешные и счастливые, не дадут мне ни цента на образование. – Она грустно улыбается и резко переключается на другую тему, увидев блестящий предмет, выпавший из моих пальцев. Марго раньше меня подбегает к ободку и бесцеремонно хватает его, рассматривая надпись. – Решил победить весь мир с тем парнем? Мило. – Она широко улыбается и протягивает добровольные оковы обратно владельцу. Студенчество – самое прекрасное человеческое состояние. Молодость, самонадеянность и полная свобода. Мои родители всегда с теплотой вспоминали юношеские годы, и в тот период, когда был свободен и молод, до меня не доходила суть «прекрасного». Мне казалось это тяжелым и утомляющим. Мне казалось, что я сделал неправильный выбор, обрекая свое существование на несчастливые годы бедности и непонимания. Но сейчас, будучи состоявшимся человеком, я рад, что послушался в тот момент свое сердце, провел годы студенчества в компании людей с общими интересами, стал в итоге тем, кем хотел, и в данный момент увлечен своей работой. Правильный выбор. Эти мысли приводят меня к не очень правильному и, наверное, обидному вопросу. А не ошибся ли я в выборе человека? Мы слишком разные с эмоциональным чудовищем по имени Фрэнк. У нас разные, абсолютно разные, представления о жизни. Своя философия, в которую не вклеиваются взгляды другого. Он был твердо уверен, что противоположности сближаются, становясь нерушимым союзом, но нет. Мы не стали союзом. Мы стали севером и югом. Наверное, я был прав, когда спросил у него: «Держались ли наши отношения на сексе все это время?». Безусловно, я был прав в тот вечер. Именно на грязном, агрессивном и грубом сексе и держались наши отношения. И мы называли это любовью. Фиолетовой любовью, которая не сходила с моей кожи неделями. Никакой искренности, никакого взаимопонимания, никакой нежности, лишь резкие толчки, больные удары кожи о кожу, искусанные губы и разодранная шея. Мы очень редко держались за руки, почти никогда не целовались просто так и крайне громко ругались из-за пустяков. Я не могу вспомнить, когда мы проводили время вдвоем без какого-либо секса в конце. Десять гребаных лет мы ругались по мелочам и ни разу не ходили на обычное свидание. Все десять лет мы трахались и после хорошего секса были абсолютно счастливы в омуте непонимания. Изредка он называл меня солнышком… Когда ему было что-то нужно. Я иногда легко целовал его в щеку, намекая на более требовательные поцелуи и их продолжение. Мы запутались, ошиблись и за ошибку заплатили немаленьким временем. Глупо отрицать истину и убеждать себя в том, что мы всего лишь холодные люди. Мы холодные люди только в отношениях друг с другом. Холодность с обеих сторон разрушает, делает жизнь невыносимой. Раньше у нас было иллюзия любви и желанный секс. Сейчас все маски спали. За десять лет игрушка, пусть и самая лучшая, надоест любому. Мы с Фрэнком наигрались. Пора прекращать фальшивые отношения, начавшиеся довольно мило. Фрэнк переспал со мной и предложил продолжить возникшую симпатию. Честно говоря, я не думал, что из этого выйдет что-то хорошее и долговременное. Мы целую неделю ходили на разные мероприятия, пили белое вино и заканчивали насыщенный день сексом. В моей голове мелькала мысль, что он нашел себе развлечение. Дурачка, дающего пищу для размышлений и неплохой оргазм. Но Фрэнк каждый день целовал меня не грубо, как я тогда думал, а чувственно, пытаясь сказать мне этим жестом, что мы должны быть вместе. И я поверил. - Мистер Уэй? Мистер Уэй? Джерард! – Я поворачиваюсь и вижу перед собой Гюстава с покрасневшими, мокрыми глазами. – Вы сигарету четвертую за пятнадцать минут выкуриваете, - мягко говорит он, чуть улыбаясь. – Вредно, - утверждает парень, затягиваясь. - Жить тоже вредно, - цитирую я истину, отходя от эмоциональной нагрузки. - Amor omnia vincit, - читает он, садясь рядом. – Клево. – Здесь только я не знаю гребанную латынь? – Когда свадьба? - С чего ты взял? – удивляюсь я, потирая предмет разговора и тут же снимаю, убирая в карман. - Э, - мычит Гюстав, почесывая затылок. – Я думал, помолвка ведет к свадьбе. - У тебя слишком консервативные взгляды, - улыбаюсь я, доставая сигарету. – В искусстве это непростительно. Мы вместе с ним идем в концертный зал на проект, посвященный человеческим эмоциям (как же вовремя! Думаю, за мной следят). Представление анализов, обработок и результатов экспериментов начинается с небольшого вступительного фильма. В нем студенты говорят свои ассоциации на слова. Довольно примитивные и однообразные, пока в игру не вступает парень с колечком в губе, взъерошенными каштановыми волосами и прямолинейностью. Гюстав отвечает дерзко, не стесняясь в выражениях. «Красное» - «белье», «родина» - «чудовище», «президент» - «скандал», «наркотики» - «возможность». Все ахают, а Гюстав, сидящий рядом, смеется, но, когда слова сменяются на более цепляющие, попадающие в душу, он прекращает, становясь серьезным. «Любовь, - говорит интервьюер. Гюстав молчит, выпуская едкие смолы, а после смотрит прямо в камеру, пронзительно и пугающе, и отвечает: - Поцелуй. Искренний». Я вижу другого Гюстава, не дерзкого и нахального, а трогательного и ранимого. «Семья» - «предательство». «Друзья» - «злейшие враги». «Зона комфорта» - «объятия». «Брак» - «ложь». «Близость» - «интимность». Бегут субтитры, гаснет экран, молодая девушка выходит на сцену и читает предисловие, я не слушаю, пытаясь восстановить дыхание. Дома пахнет винной пробкой. Сладковатый, ненавязчивый запах пленит, вызывая чувство спокойствия. Он напоминает мне город свободы, город мечты. Ниццу. В небольшом городке всегда пахнет вином и лавандой, свежим хлебом и зернами кофе, спокойствием и уютом. Из Ниццы есть чудесный маршрут через Сен-Поль-де-Ванс, Ванс, Вильнев-Любе и Кань-сюр-Мер, путь через которые усыпан нежно-фиолетовыми красками, звуками гитарного перебора и бесконечной свободой, широтой французского Прованса. - Где ты был два дня? – врывается Фрэнк в мои мечтания. Он стоит, облокотившись о дверной проем кухни, и, скрестив руки, недовольно смотрит на надоевшую физиономию, бессовестно пропадавшую невесть где. - Что значит «где»? Я же сказал. В студии, - хмыкаю я. - Не-е-ет, - протягивает Айеро. – Ты сказал, что сходишь за шампанским, а потом через час написал сообщение, что посидишь в студии часик, закончишь портрет мегеры и вернешься ко мне. - Чуть-чуть не рассчитал, - беззаботно отвечаю я, пожимая плечами. – Она бы меня убила, если бы я задержал сроки еще на несколько дней. - И поэтому ты решил променять выходные со мной после такого события, на прорисовку морщин. – Он качает головой и вновь смотрит на меня разочарованно. – Где обещанное шампанское? Айеро не говорит, что скучал. Айеро не говорит, что беспокоился. Айеро не говорит, что для него важно мое присутствие в доме. Айеро не говорит ничего. - Выпил в честь праздничка, - язвлю я, замечая, что он смотрит на пальцы. На мои голые пальцы. - Где? – строго спрашивает Фрэнк. - А? Да снял, оно слетает. Боюсь потерять, - как можно более непринужденно отвечаю я. - Странно, - удивляется Айеро. – Размер, вроде, твой. - Я похудел. – С тобой от нервов и от дистрофии умереть возможно. - Ладно, - смягчается Фрэнк, подходя ближе и протягивая ладонь. – Давай узнаем, что такое секс после помолвки. – Он широко улыбается и притягивает меня за рукав ближе. Мне отвратительно. - Спорим, это намного лучше, чем до? - Фрэнк! – Я отхожу в сторону от его рук, умудрившихся забраться под рубашку. – У меня мигрень. До тошноты. Прекрати, пожалуйста, - прошу я озадаченного парня. - Хорошо, хорошо, извини. Я тебе чай с ромашкой заварю. Тебе же помогало, да? – Я киваю. Мне, действительно, помогал чай с ромашкой, когда его приносил обессиленный после ночной смены парень, превозмогая собственные неудобства, садился рядом, читал «Над пропастью во ржи» и аккуратно забирался пальцами мне в волосы, поглаживая раскалывающуюся голову. В те моменты я считал себя самым счастливым человеком на всем свете, игнорируя головную боль. – Держи, - безэмоционально позже говорит он, скрывая обиду из-за моего отказа. - Посиди со мной, - пытаюсь я, но он лишь громко отвечает из кухни: «Графики». Темнота и одиночество гостиной поглощают меня, растворяя в своей глубине.

***

Восемь лет назад Морозное серое утро встречало прохожих недоброжелательностью и апатией. Жители Нью-Йорка кутались в разноцветные вязаные шарфы и недоумевали над изменчивостью погоды. Снег впервые за долгое время посетил Большое яблоко, и дети гурьбой выбежали на улицу, ловить бесцветные кристаллы языком. Бездомные собаки прятались в коробки, оставленные добрыми людьми, и наблюдали за красотой побелевшего города, который теперь и днем ярко светился. Все были в полном восторге от утра, кроме двух молодых людей, споривших с самого его начала. «Это невозможно терпеть. Каждую пятницу! Боже ты мой! Не-воз-мож-но» - летело с одного конца квартиры. «Я говорил, что со мной сложно! Что у меня работа не заканчивается ни в пять, ни в семь, ни в девять. Она постоянна. Говорил?» - было слышно в ответ. Вскоре сорванные голоса затихли. Их обладатели, намучившиеся за долгую ссору, уставились на стены в разных комнатах и недовольно фыркали, считая неправым другого. Фрэнку стало трудно дышать без Джерарда за эти короткие два года, а он бессовестно пропадал в своей студии, отключая любую связь с внешним миром и рисовал, рисовал, рисовал. Джерард же хотел полной свободы в отношениях, мысля новыми арт-объектами, лекциями и проектами. Он считал, что проводит с Фрэнком слишком много времени, уделяя искусству, постоянно растущему, требующему внимания и участия, слишком мало времени. Джерард боялся отстать, не узнать, потеряться. В искусстве сделать это было крайне легко. Он сидел, рассматривая белую стену с репродукциями фотографий Ричарда Керна** и понимал в глубине души свою неправоту. За людьми, как Фрэнк, – как за цветами нужен постоянный уход, иначе они завянут. Он встал, стряхнул выдуманную грязь и пошел в их спальню. Парень сидел за столом и листал бессмысленные курсовые, которые все время хотел сжечь. Джерард бесцеремонно сел к нему на колени, положив руки на плечи. - Эй, Фрэнки, - позвал он, вынимая из рук невозмутимого парня кипы бумаг. - Что ты… - не успел ответить Фрэнк, чувствуя, как горячие после чая губы легли на его. Он хотел вырваться, закричать, но только дал возможность наглому языку проникнуть в рот. Пальцы держали Фрэнка за челюсть, не давая закончить поцелуй, и он сдался, отвечая со всем желанием и чувством. – Тихо, тихо, - наконец, сказал парень, когда дыхание сбилось у обоих. - Ты больше не сердишься? – невинно спросил Джерард с розовеющими щеками. - Если ты будешь оставлять меня одного на целые выходные, то я начну не злиться, а звереть. - Я подарю тебе резинового парня, покрашу ему волосы в черный и твои выходные перестанут быть целыми. Они станут короткими. – Джерард убрал выбивающийся локон и вытер тыльной стороной ладони мокрые губы. – Будет весело! - Ты издеваешься? – возмутился Фрэнк, попытавшись убрать цепкие руки со своих плеч. - Нет. Стой, не обижайся. Ты прекрасно знаешь, что для меня на первый план всегда выходит искусство, но ты должен знать, что ты часть этой огромной вселенной. Ты часть моего искусства. Я не изменяю тебе с натурщиками, преподавателями живописи или художниками. Я просто живу в этой среде, и ты не сможешь заменить весь этот мир одним собой. Ты важен. Ты гиперважен. Без тебя не будет ничего, но и заменить все тобой я не смогу. – Джерард коснулся до щеки парня губами, оставляя длинный нежный поцелуй. – Прими меня таким, какой я есть. И Фрэнк с огромной тяжестью на душе принял Джерарда, кивнув тому в доказательство.