Картинка с голубого экрана

Семь лет назад Был теплый май, заливший Нью-Йорк дождями. В десять утра жители Большого яблока смотрели за стихией за стеклами офисов. Казалось, на улице под ливнем остался только Джерард наедине с никотином. Он много думал о сегодняшнем утре, их глупой ссоре и разочарованном парне, оставшемся на кухне с подгорающим омлетом. - Пойдем домой, ты простудишься, - раздался сзади знакомый голос, накинувший на плечи джинсовку. – Это еще что? – возмутился Фрэнк, увидев выпускаемый Джерардом дым. - Сигареты, - спокойно ответил парень, делая затяжку. - У тебя бронхиальная астма, ты, придурок. – Фрэнк мягко вынул из пальцев Джерарда сигареты и выкинул в стоящую рядом урну. – Совсем мозгов нет. – Ливень не прекращался, усиливаясь. Зонт, выворачиваемый ветром, не спасал, раздражая. Фрэнк промок и озяб, но не собирался уходить без своего молодого человека, хлопнувшего дверью перед самым носом. – Солнышко, пойдем, здесь невозможно разговаривать. – Фрэнк уткнулся в насквозь промокшее плечо и потерся носом. - Ай, щекотно, - улыбнулся Джерард и обнял замерзшего парня. – Как ты меня нашел? - Это единственный парк в районе, и ты всегда сюда ходишь, когда тебе грустно. – Он протянул свою ладонь, вставая на ноги. – Все, Джи, домой к горячему чаю, а то мы заболеем. - Мы больше не будем разговаривать об усыновлении щенка? – осторожно спросил Джерард. - Нет, если ты не хочешь. Мне просто хотелось, чтобы у нас было что-то общее, но ты не хочешь… Проехали. - Фрэнки, у нас много общего, - сказал Джерард, обнимая его за талию, направляясь в сторону дома. – Животным нужно внимание, а наше внимание обращено друг на друга. Будет несправедливо… - Хорошо, Джи, я понимаю. Еще и работы навалом. Ладно, потом как-нибудь. – Он легко улыбнулся и ускорил шаг. Дома было одиноко, не хватало какого-нибудь существа, напоминающего своим видом о любви и теплоте уютной квартиры. Фрэнк всю жизнь мечтал о собаке, не разрешаемой родителями из-за аллергии отца, и сейчас же он надеялся завести ее с любимым человеком, как одно из наглядных примеров их серьезных отношений. Существо, о котором они бы заботились вдвоем, сделало бы Фрэнка уверенным в том, что они семья. Самая настоящая. В детстве он достаточно насмотрелся на несчастливые семьи и, в частности, на неудавшийся брак его матери. Он боялся ошибиться в любви и долго не решался признаться самому себе, что готов провести с кем-то всю оставшуюся жизнь. Но с любившим свободу и ненавидевшим ограничения Джерардом Фрэнку казалось, они будут вместе очень-очень долго. В любом случае, ему хотелось в это верить. Спустя три года отношений он всерьез задумывался о браке, но не решался вслух произнести эту авантюру, зная натуру художника, не желавшего связывать себя штампом и бумажкой. О, Джерард был еще тем циником, презиравшим торжество. Всякое упоминание свадьбы доводило его до часовой полемики, а слово «брак» до нестабильного эмоционального состояния на неделю. Как с ним разговаривать, если он даже на свадьбу к родному брату не приехал? Фрэнку оставалось лишь вздыхать, перебирая в руках открытки и фотографии с торжеств своих друзей. Он искренне не понимал в этом вопросе Джерарда, считая свадьбу важнейшим событием в жизни, способом сказать друг другу «люблю» и еще один поводом повеселиться. Аргументы, что это дорого, излишне старомодно и просто-напросто никому не нужно, его вовсе не переубеждали. Фрэнк верил, что это самый искренний, романтичный и красивый поступок, оставаясь при своем мнении во всех спорах. Ему всего лишь нужна была иллюзия, мечта.

***

Гамлет грызет остатки фрэнковских тапок под никому ненужной светящейся елкой. Плевать. Я допиваю сорокапроцентный коньяк, ставший за долгое время употребления безвкусным. Плевать. Не до конца затушенная сигарета падает из импровизированной пепельницы на ковер. Плевать. Я искренне завидую людям, которые сейчас в кругу близких. Единственный близкий мне человек, не задумываясь, уехал в канун Рождества по работе, наплевав на мои чувства. Кольцо вертится в ловких пальцах, едва не падая на пол. Гам доедает тапки. Ковер загорается. Почему ты так поступаешь со мной, Фрэнки? Какого черта ты оставил меня одного в семейный праздник? Мопс блюет из-за клея и красителей. Ковер неожиданно самостоятельно затухает. Бутылка летит на пол, разбиваясь вдребезги из-за неожиданного звонка. - Джерард, - подтверждаю я в трубку, кивнув головой. Гамлет задорно машет хвостиком, подбегая к моим ногам. Он ластится ко мне, прижимаясь к коже теплым тельцем. - Джи, ты выпил? – хихикает любитель испортить праздник. Он звонит впервые за неделю. – Как Гамлет? - Нормально. – Я вытираю пальцами остатки рвоты с маленькой мордочки и глажу улыбчивого пса. – Когда ты вернешься? - Ой, тут столько рабо-о-оты. Еще неделю, наверное, - говорит он с наигранным сожалением. Уверен, он проводит время в барах, клубах и борделях с очаровательными молодыми мальчиками и портвейном. – Ты там не скучаешь? – Блять, Фрэнки, Фрэнки, Фрэнки… Я помираю от скуки и одиночества, чертовски скучаю по прошлому и тебе, в частности. Сука, это уже какая-то гребанная супер-мечта – провести с тобой целый день дома в тишине и спокойствии. Но тебе ведь неинтересно? Тебя не волнует ничего связанное со мной кроме свадьбы. Ты хотя бы чуть-чуть осознаешь, что такое остаться в Рождество дома одному? - Да нет, - вру я, сдерживая ком в горле, ставший привычным. - Вот и славно! Кстати, в шкафу на полке у нас в спальне твой подарок на Рождество. Сам не смог… - Голос Фрэнка пропадает, оставляя противный женский, сообщающий о разрыве связи. Самым лучшим подарком было бы твое присутствие, но для тебя это непозволительная роскошь. В шкафу лежит небольшая коробка, завернутая в переливающуюся красную бумагу, а в коробке вязаный шарф в черно-синюю полоску и записка «Если ты это читаешь, значит я забыл ее вытащить или, как обычно, уехал по работе. Знаю, что скорее всего последнее. Память-то у меня хорошая, а совесть – нет. Я часто заставляю тебя переживать и покрываться холодным потом (прости), поэтому вот тебе этот огромный шарф, закутывайся им по самые уши и не чувствуй ничего, кроме приятного покалывания от шерсти. Джи, я только что написал абсолютную ахинею, за которую максимально стыдно, надеюсь, что я все же вытащу это позорище». Улыбка все же меня посещает. Он все-таки помнит о моем существовании. Он все же позвонил. Он попытался сделать мне приятно. И легкий смешок врывается в пустое пространство, переполненное тоской, удушающей глупыми воспоминаниями из прошлого. Один раз мистер Айеро ушел с работы под крики начальства, чтобы довести меня до аэропорта и обнять на прощание. Один раз мистер Айеро просидел со мной на каменном полу всю ночь, отпаивая водой. Один раз мистер Айеро принес домой четыре разноцветных пледа и гору маленьких подушек, потому что так было уютнее. Один раз мистер Айеро спонтанно решил, что гулять под ливнем ночью – хорошая идея. Один раз мистер Айеро, больной и уставший, готовил мне суп, боясь, что ангина меня истощит. В тот раз он кормил меня с ложечки, наплевав на мои резкие высказывания по этому поводу. Фрэнк укрывал меня вторым пледом и бегал за лекарствами, ругался, когда я не пил таблетки, и делал компрессы, чтобы раскалывающаяся голова чуть менее болела. Он сам тогда нехило простудился, но делал вид, что в порядке, чтобы я не переживал и поменьше вставал с постели. Потом, когда я выздоровел, а Фрэнк, наоборот, слег с фолликулярной ангиной и не мог самостоятельно подняться в туалет, ему хорошенько попало. Пафосно обернувшись шарфом, я гуляю по опустевшим улицам. Гам мерными шагами идет рядом, принюхиваясь к жареной индейке, доносящейся из каждого украшенного дома. Сигаретный дым окутывает нас, и я теряюсь в нем и туманности сознания, заполненного воспоминаниями и надеждой. Какой-то парень врезается в меня и матерится, собирая по тротуару мандарины. Это тот парень с пятого курса, имя которого я никак не могу вспомнить, зная только то, что оно до жути смешное. Он приглашает меня к ним на вечеринку, к таким же, кто остался один в светлый праздник. Он предлагает мне напиться в честь рождения Христа. Я соглашаюсь. Гам заходит в прокуренное помещение и решает остаться на террасе, понимающе кивнув мне головкой. На полу разлито вино, медленно впитывающееся в паркет. Пахнет дешевым пивом и едкими чипсами. По углам расположились пьяные и одинокие студенты с красными стаканчиками в руках. Фоном играет популярная песня с быстрым темпом, кто-то пытается подпевать. Девушки с размазанной по лицу яркой помадой, парни с облитыми футболками – все они приветственно кивают преподавателю, успевшему взять стаканчик с паленой водкой. Меня забавляет то, что они считают меня за своего. Мне приятно такое панибратское отношение, как заявил бы весь преподавательский состав. Водка согревает внутренности, разнося по венам градус. Сознание туманится окончательно. - И какой же ты нахер художник? У тебя цинковых белил нет. Как ты работы-то сдаешь? – доносится с лестницы. Слышны шаги и глухой удар тела. – Замечательно, ты себе еще и губу разбил. Все! Я ухожу. – Гюстав появляется в гостиной и ищет свою куртку, на которой сижу я. – Блять, никто мою куртку не видел? Что за день! – Кто-то кричит ему в ответ: «Рождество», и пьяный Гюстав готов ударить шутника. - Она? – спрашиваю я, отдавая ему предмет эмоциональности. Он благодарит меня, удивленно разглядывая. Да, да, да, я в Рождество один, может, перестанете на меня пялиться? – У меня есть цинковые, - неожиданно для самого себя говорю я и добавляю: - Тут идти квартал. Нужно? – Он радостно кивает, и мы идем в сторону дома, забрав с колен студентки храпящего Гамлета. Гюстав рассматривает дом, пока я роюсь в масле, находя нужный тюбик. - Мило, - говорит он, осматриваясь и забирая из рук белила. – Можно спросить? Почему ты пришел туда? Я думал, у тебя есть с кем отмечать. – Гюстав краснеет, отводя взгляд мутных красных глаз, и переминается с ноги на ногу. - Он уехал по работе. Видимо, важно, - спокойно отвечаю я, открывая хорошее вино, выбранное специально для нас с Фрэнком. Гюстав понимающе кивает. Мы разговариваем обо всем час или два, допивая бутылку. Он рассказывает о своих идеях и будущих картинах, напоминая мне себя в его возрасте. Я тоже был полон «гениальных», как мне тогда казалось, замыслов, способных поменять мир. Но не сложилось. Портвейн добивает градусом нас обоих, и мы минуты две смеемся над глупой шуткой. Гюстав прекращает смеяться и становится очень серьезным, словно и не пил. – Трезвеешь? Нам нельзя. Пойдем еще вина возьмем. - Поцелуй меня, - просит он, ставя меня в ступор. – Пожалуйста. - Что? – переспрашиваю я, не понимая происходящее. Гюстав встает на ноги, запинается и чуть не летит вниз, если бы не мои руки, подхватившие пьяное тело. Он смотрит на меня так заботливо, так ласково, что я погружаюсь в новую волну тумана. Головокружение достигает пика, и уже мне становится трудно стоять. – Иди домой, поздно, - говорю я, не отпуская его из рук, как опору. - Пожалуйста, всего лишь один, и я ухожу, - убеждает он и едва касается моего лица теплыми пальцами. В воздухе, пропитанном вином и лимоном, стоит напряжение. Тысячи мурашек покрывают тело, создавая непонятные ощущения. Я вздыхаю и не успеваю ничего ответить. Сладковатые губы ложатся поверх моих и аккуратно посасывают. Пальцы скользят по шее и забираются в волосы, притягивая ближе. Мне кажется, что я с Фрэнком. Мне кажется, что это именно он старается нежно поцеловать меня под омелой в рождественский вечер. И я отвечаю так же неторопливо, боясь нарушить идиллию. Фрэнк останавливается и проводит кончиком языка по моим губам, поглаживая большим пальцем раковину уха, и я слегка улыбаюсь, обхватив чувствительный орган губами, посасывая в ответ. Фрэнк тяжело дышит и едва уловимо постанывает, когда мой язык проникает к нему в рот и полностью сплетается с его. Рука ложится на мою талию и прижимает еще ближе к себе, но я заканчиваю эти ласки и открываю счастливые глаза. И меня ударяет током. Всей тысячей вольт. Я отталкиваю довольного Гюстава и начинаю трястись от ненависти к самому себе. Улыбка пропадает с его лица, когда он понимает суть вещей, и Гюстав исчезает, не сказав ни слова. Фрэнк, как и обещал, приезжает через неделю. В канун Нового года. В одиннадцать вечера. Выпивший он вламывается в наше с Гамлетом пространство и радостно обнимает подбежавшего пса. - Гам, мой хороший, я скучал. И ты? Как ты себя вел? – Мопс слегка прикусывает его руки и тут же быстро зализывает места укусов. Они выглядят самой счастливой парой после разлуки и долго не могут отойти друг от друга. Мне он всего-навсего машет ладонью, а потом, сказав что-то невнятное, убегает в душ. Фрэнк не видит моего подавленного состояния, не замечает синяков под глазами от бессонных ночей, наполненных жуткими мыслями, и не придает значения моей молчаливости. Мистер Айеро ни капельки не меняется. Он потерян. – Джи-и-и, - протягивает он, обнимая со спины, пока я наливаю кофе. – Я по тебе тоже очень сильно соскучился. – Его дыхание обжигает неприятным паром. – Отложи… Еще успеешь… - Нет, - отрезаю я, садясь за стол подальше от Фрэнка, стоящего в одних трусах. – Я хочу выпить кофе и посмотреть, как люди отмечают наступающий год. Ничего более. – За окном невероятно шумно, все радуются наступающему волшебству и уезжают на Таймс-сквер смотреть салют. - Э… Ладно, только выберем фотографа на свадьбу. У них много заказов, надо заранее. – Он приносит из чемодана альбом и показывает мне работы профессионалов. Я смотрю на разные семьи и не вижу ни в одной счастья. Они улыбаются на красивой картинке, но в глазах нет радости. Нет ни намека на гармонию. И вот этому я должен завидовать? Этого я должен желать? Именно это будет через несколько месяцев? Меня выворачивает. Я даже закашливаюсь. Я не хочу этого. Нет. Это не стоит ничего, даже надежды на фрэнковские изменения, которые в принципе невозможны. – С тобой все хорошо? Побледнел... - Нет, - честно отвечаю я в надежде начать новый год с правды. – Фрэнки, я… Не хочу свадьбу, - быстро говорю я. Фрэнк падает на стоящий рядом стул и смотрит на меня потерянно. – Пойми… - Что на тебя нашло в этот раз? Что ты опять себе навыдумывал? – спрашивает он грубо. И меня разрывает. Сожаление улетучивается, совесть вновь засыпает, остается только мерзкие воспоминания, когда Фрэнк забывал обо мне, пользовался мной и относился, как к вещи. - Не знаю… Может, потому что свадьба, этот цирк нужен только тебе. Может, потому что я не хочу принадлежать тебе, как вещь официально? Может, потому что ты ведешь себя ничуть не лучше, чем до гребанного предложения? - Ты чего? – удивляется Фрэнк, взяв меня за ладони. - Не трогай меня! – Я вырываю руки из цепкой хватки. – Перестань. Ты обещал мне начать новые отношения. Ты мне обещал! И что? Чего стоят твои клятвы? Моих слов как будто и вовсе для тебя не существовало. Ты приходишь с работы за полночь, оставляешь меня с собакой одного в Рождество, не замечаешь, что я умираю у тебя на глазах, относясь ко мне скорее как к секс-игрушке. – Я швыряю в него кольцо и закрываю лицо руками, протирая глаза. Гремит двенадцать часов. Наступает новый год, новая попытка. – Я чувствую себя истеричкой в твоих глазах, и самое противное, что я, и правда, истеричка. Я могу посоревноваться с самой карикатурной особой, но ты все равно не поймешь, что мне плохо, посчитав, что я излишне эмоционален. Нет, не излишне. Ты даже пятнадцати процентов не видел. Я устал, устал разговаривать с тобой. Все равно ты не слышишь. Мне надоело. Я больше не могу так. Нам нужно пожить отдельно. – Фрэнк молчит все это время, внимательно слушая. Он садится на корточки около сгорбившегося меня и берет мое лицо в свои теплые руки, заставляя посмотреть в глаза. Я встречаюсь с отчаянием и сожалением. Ему, действительно, жаль. – Ты все равно ничего не понимаешь, не так ли? - Солнышко, - обращается он тем же тоном, что и восемь лет назад. – Не держи меня за идиота, я все понимаю. С самого начала. Может быть, нам нужно пожить отдельно… Но… Прежде, слетай со мной в Париж. Всего на несколько дней. Не сдавать же билеты. – Он прижимает меня к себе и гладит по спине. – Джи, пойдем спать, - говорит он без всякого подтекста, прижимаясь губами к виску. – Оставим это на Францию.