Картинка с голубого экрана

Сон – спасение. Забвение. Возможность ничего не чувствовать, не испытывать никаких эмоций. Лучшее, что способен сделать с собой человек, – раствориться в собственных мечтах, оградив себя от внешнего мира. Но иногда и сам сон своей правдоподобностью убивает, превосходя жестокостью реальность. Сон не покажет ни крови, ни боли, ничего противного и унизительного. Сон убивает иначе. До ужаса правдивая, до мурашек прекрасная картина: утро, я, Фрэнк и кофе. Мы сидим, разговариваем о странах Африки и прикрываем улыбки чашками свежесваренного кофе. Волосы Фрэнка переливаются в лучах солнца, заглянувших и в наш дом. Его пальцы обнимают хрупкую чашку и держат посуду на уровне лица, и он периодически прячется за нее, смущаясь от моих высказываний. Гамлет подбегает к нему, получает в награду за команду хлебец и тут же убегает прятать добычу. Фрэнки оглушительно смеется, вовлекая меня в положительное настроение. Он располагает. Он влюбляет. Он – это он, тот, кого я знал все десять лет. Назвать Фрэнки «мистер Айеро» или более унизительно «Айеро» в данный момент невозможно. Он тот, кого я люблю, кого уважаю и бесконечно ценю. И слово «люблю» мне кажется неуместным. «Люблю» для громких лозунгов и глупых романов. Здесь больше. Мои чувства будто бы над «люблю». Можно «любить» кофе, но это слово никак не подходит под все чувства и эмоции, которые возникают, когда я касаюсь Фрэнка, когда разговариваю с ним о всяком абсурде, когда вижу его счастливым. Я улыбаюсь во сне. К пальцам прикасается холодный металл и в следующее мгновение остается на безымянном. Не придав никакого значения этому, я вновь улыбаюсь сновидениям, в которых счастлив, но ненадолго. Громкий лай Гама заглушает мечтания. - Тише, Гамлет, тише, он еще спит, - говорит мистер Айеро любопытному псу. – Пойдем, поиграем в гостиной. – Слышится мерное цоканье, глухие удары ступней. Я вспоминаю, что всего несколько часов назад наговорил столько мерзкого, что несмотря на сонное состояние бросает в жар. Фрэнк, действительно, не заслуживает к себе подобного отношения. По крайней мере, на насилие нельзя отвечать насилием. На фрэнковское отношение нужно отвечать радикально противоположным, чтобы показать ему искренность намерений. Чтобы он тоже понимал смысл простых прогулок по старому парку и волшебство обычного субботнего вечера. Однако, это только теория. Еще одно предположение развития событий, будь я не настолько твердолобым и самонадеянным. Хотя бы месяц назад… Все еще можно было исправить. Сейчас же отношений, как таковых, нет. Всего лишь формальность. Тонкая стеклянная стена, за которой скрывалась истина, рухнула, обнажая трупные пятна. Наши «отношения» - мозоль на теле подгнивающей «любви». Наше взаимопонимание – перхоть в выпавших волосах наркомана. Наши чувства – грязь под ногтями усопшего. Мы в том состоянии, когда отравившегося все не вырывает. Головокружение, нехватка воздуха, много слюны. Желание все закончить, желание провалиться в сон, желание наконец-то очиститься. Мои сны, до жути реалистичные и трагичные, единственное, что осталось после двух лет общих страданий. Если после смерти человека ждет картинка, растянутая в вечность, то я останусь в своей мечте, в картинке с голубого экрана, где волосы Фрэнка переливаются в дневном свете, а он, счастливый и самый милый, гладит подбежавшего мопса. - Доброе утро, - негромко здоровается мистер Айеро, когда я вхожу на кухню сделать кофе. Кивнув в ответ, я достаю арабику и замечаю серебряный ободок на пальце. - Какого… - недоумеваю я, снимая осточертевшее кольцо. Взгляд его уставших глаз, полных разочарования и печали, задерживается на пальцах, сдирающих оковы. – Зачем ты?.. Мы же договорились об этом, разве нет? - Не переживай, - говорит он монотонно. – Я позвонил, все отменил. Ничего не будет. – Он не может найти точку, чтобы зацепиться взглядом. Кольцо падает на каменную раковину и звенит в танце. – Я просто… Подумал… Что это… - Его глаза все-таки останавливаются на моих и пронзают душу. Они впервые такие грустные. Словно передо мной не равнодушный Айеро, любитель поприставать ко мне под экстази, а приговоренный к смертной казни невиновный, доживающий последние минуты. – Неважно. – Аккуратные шаги мягких лапок становятся слышны, и в поле зрения появляется довольный мопс, бегущий к мистеру Айеро на ручки. Гам тяжело дышит, высунув язык, стараясь приластиться к нам обоим. Фрэнк делает шаг вперед, чтобы я тоже погладил гиперактивного Гамлета. Пальцы едва касаются маленькой головки, и он тут же прижимается к груди Фрэнка, будто бы заставляя нас сблизиться, будто бы он все понимает. Фрэнк пытается улыбнуться, но выходит только гримаса. Он словно онкобольной за шаг от смерти, такой же бледный и потерянный, старающийся заверить близких, что все в порядке. - Послушай, Фрэнк, я всего лишь отказываюсь от формальностей. Я ни в коем случае не отказываюсь от тебя, - говорю я, пытаясь смягчить обстановку, но только усугубляя положение вещей. Он трясет переднюю лапку лупоглазого щенка и поджимает губы, слушая. – Давай, поживем отдельно? Это было сказано в эмоционально нестабильном состоянии, но идея здравая. - Да, Джи, хорошо, - соглашается он обреченно, так и не взглянув на меня. – Ты лучше чемодан собирай до вылета всего пять часов. - Мы, правда, летим в Париж? Вдвоем? – искренне удивляюсь я. Мне казалось, это какая-то дурацкая метафора или планы на далекое будущее, но Фрэнк только кивает в подтверждение моих слов. – А Гам? Как же он останется один? - Он останется с Рэем всего-то на два неполных дня. К тому же, у него собака, Гамлету не помешает общение с сородичами. – Мопс радостно виляет хвостиком на голос Фрэнка, не подозревая о своей участи. Пытаясь собраться, я раскидываю вещи в надежде найти самое важное, которое неожиданно теряется в небольшом доме. Проходит час. И еще один. В комнате давно не было такого беспорядка. Помещение буквально тонет в хлопке и пластмассе. Приходится переступать через горы непонятного и странного. Когда я успел превратиться из минималиста в барахольщика? Все из-за Фрэнка, подозрительно спокойно сидящего в гостиной все два часа. Он перебирает что-то в руках и не замечает меня. - Что там у тебя? – спрашиваю я, подходя ближе. Он тут же быстро прячет все в железную коробку, неаккуратно закрывая крышку, создавая тем самым оглушительный звон, и смотрит на меня, будто бы провинившись. Будто бы его застали за онанизмом. – Ты чего? – удивляюсь я, сдерживая улыбку. - Ничего, - шугано отвечает серьезный директор модельного агентства. – Я… Я поеду Гама сдам радикальному собачнику, а то не доедем: в городе пробки. – Он прячет коробку под футболку, бежит по лестнице вверх, падает. Выругавшись, мистер Айеро со звоном оставляет коробку и возвращается с мопсом на руках, потирая коленку. – Скажи: «Пока, Джерард, мы скоро увидимся». – Гамлет машет мне лапкой с помощью Фрэнка и пропадает в машине. А я, конечно же, бегу наверх в поисках фрэнковских сокровищ. Может, и правда, там были диски с порно? Женская порнография в стиле БДСМ. Другого объяснения, почему любитель задержаться на работе покраснел и судорожно скрыл эту коробочку, нет. Маленькая, продолговатая, овальная коробочка в мгновение оказывается в руках. Фрэнк предсказуем. Ну или я его очень хорошо изучил за десять лет. Прятать что-то в холле второго этажа на книжной полке рядом с Сэлинджером? Глупый-глупый Фрэнки, это первое место, куда я загляну. Легкая рубиновая вещь вертится в пальцах. Хитрый Фрэнки, что это за игра? Ты бандит и там фотографии трупов? Рубиновая, овальная коробка с надписью на обратной стороне: Roses are red Violets are blue I want to kiss you Even if you have the flu Твою мать. Это мой почерк. Это мой выписанный откуда-то стишок. Это моя коробочка! Я подарил ее Фрэнку лет восемь-девять назад, когда он заболел и не смог пойти со мной на презентацию. Любитель оставить любимого (наверное) человека в Рождество одного тогда простудился из-за соревнований с Рэем по поеданию мороженого в феврале. Ему было плевать, что я говорил о том, что лед доконает его и без того слабый иммунитет и он подцепит грипп, но умный мистер Айеро только заедал мои слова мороженым, выигрывая соревнование. Он даже на меня обиделся в тот вечер, сказав, что я импульсивный и чересчур занудный в плане здоровья. Про себя я посмеялся и хотел его поцеловать, но мистер Айеро отвернулся, серьезно обидевшись на то, что я сказал не увлекаться холодным при его здоровье, когда они сидели вместе с Рэем на кухне. Четырнадцатого февраля простуда взяла верх над Айеро, и он слег, расстроившись, что не сможет сходить со мной на обещанную презентацию. Мне было его, упрямого и обидчивого, искренне жаль. И, несмотря на его грубый поступок, я остался в тот день с ним, расписывая коробку. Я напихал в нее маленьких мармеладных конфет и вручил безучастному Фрэнку, смотрящему в потолок. Он расплылся в улыбке и утонул в одеялах от смущения, и мы пролежали целый вечер в обнимку, пока мистер Айеро не уснул на мне, пуская слюни и сопли на кофту. Тогда я впервые вслух сказал: «люблю» ничего не подозревающему сопящему Фрэнку. Он до сих пор хранит ее? Эту вещицу, напоминающую о температурном четырнадцатом февраля? Пальцы снимают крышку, и я падаю на стоящий рядом пуф. Все пространство коробки доверху забито обрывками листов с моими рисунками и записками с пожеланиями за все десять лет. Не отходя от шока, я перебираю в руках старую бумагу, вспоминая, как рисовал и писал все это, а потом дарил и видел самую красивую улыбку. Я был уверен, что он выкидывает ненужную макулатуру, успешно забывая про рисунки. Фрэнк удивляет своим бережным хранением старых набросков, и волна чего-то прекрасного захватывает меня с головой и несет к берегу «Надежды». Заслуживаю ли я счастья? Плевать. Сейчас именно оно на несколько минут растворяет в эйфории, заставляя испытывать только самые нежные чувства. Мы встречаемся с ним уже в аэропорту и молча летим большую часть полета, думая каждый о своем. Фрэнк решает поспать, а я в это время достаю маленький листок бумаги из записной книжки и рисую подмигивающего Гамлета, говорящего в мыльном пузыре «Я люблю тебя. Сосед слева, кстати, тоже». Поставив квадратик на иллюминатор, я поправляю съехавший с Фрэнка плед, он морщится во сне, пытаясь разлепить глаза. Я заверяю, что все хорошо, что до посадки целых два часа и поглаживаю его по руке, и он вновь засыпает, уткнувшись мне в плечо. Окружающие смотрят на нас умиленно, перешептываясь. Знали бы они, какие на самом деле у нас отношения! Через пару часов стюардесса сообщает о скором прибытии в Шарль-де-Голль и просит пристегнуть ремни безопасности. Мистер Айеро неохотно открывает глаза и безэмоционально пялится в одну точку, забывая моргать. - Мы сейчас садиться будем, пристегнись, пожалуйста, - прошу я мистера Айеро, все еще лежащего на моем плече. Он приходит в себя, потирая глаза, и выполняет все инструкции. Его взгляд останавливается на рисунке с Гамлетом. Пальцы аккуратно берут небольшой листок и подносят ближе к лицу. Непонимание с сонливостью пропадают, оставляя сдержанную улыбку и порозовевшие щечки. - Это, кстати, взаимно, - тихо говорит он, смущаясь еще сильнее. Самолет приземляется, пилоту аплодируют, мы с Фрэнком неоднозначно переглядываемся. Франция – страна дворцовых переворотов и интриг. Страна великих художников и масштабных архитектурных творений. Страна революций, протестов и свободы с самой романтичной в мире столицей, городом грез и волшебства. Городом, способным изменить. В Париже раннее утро, работники аэропорта медленно выполняют свои обязанности, задерживая выдачу багажа. На улице прохладно, но не настолько, чтобы надевать пуховики. Это освежающая прохлада умеренного климата Франции, пытающаяся взбодрить после восьмичасового полета. Поток ветра тушит сигарету, и я все же поднимаю воротник пальто. Зажигалка не работает, заставляя меня ее ненавидеть. Вдруг рядом с лицом возникает огонек чужого Зиппо и возобновляет сигарету. - Холодно, - говорит мужчина лет шестидесяти на ломаном английском, вводя меня в ступор. Его руки чуть трясутся, а глаза нездорово блестят. Он прилично и чисто одет, но все равно вызывает ощущение бездомного, ночевавшего рядом с помоями одного из ресторанов парижского гетто. Мужчина закусывает сухие губы и продолжает пугать меня. – В сердце. В сердце очень холодно. – Я делаю шаг назад. – Сможет ли Париж растопить его сердце? – Он криво улыбается во весь рот и делает шаг вперед. Сигарета выпадает изо рта. – Конечно, сможет, мой мальчик, Париж творит чудеса. В Париже случается мистика. – Я словно каменею, не в силах ничего сделать. Он только нервно хихикает и медленно пятится, поправляя дорогое пальто. - Кто это? – спрашивает Фрэнк, вручая мою сумку. - Местный сумасшедший прикурить дал, - отвечаю я, пытаясь забыть неприятного типа. – Каков план пребывания в Париже? - «Отучить Джерарда от сигарет» будет первым пунктом, - иронизирует Фрэнк. – На полном серьезе, Джи, я не дам тебе спокойно губить здоровье. - Знаешь, мне вовсе и не нужны сигареты. – Брови мистера Айеро изгибаются. – Когда мы вместе проводим время, - спокойно объясняю я. Такси везет нас по дождливому утреннему Парижу, показывая город после праздника. Грязный, мокрый и опохмеляющийся, но все равно прекрасный. Со своей особой атмосферой. Небольшой, уютный отель в пастельных тонах располагается в одном из спальных районов ближе к сердцу Парижа – Эйфелевой башни. Таксист довозит быстро и говорит в придачу, что в Париж нужно приезжать либо влюбленным, либо влюбляться. Фрэнк дает ему дополнительные евро. В номере тепло и чересчур... Постановочно? Выглядит все так, как в самом замыленном рождественском фильме. Нарядная искусственная елка с белым пушистым ковром у имитации камина, горы полосатых приторных леденцов, красные скатерти с белыми салфетками и музыкальная шкатулка с надоевшей мелодией. Будто бы мое воображение воплотилось в жизнь и сейчас машет перед носом своей несуразицей. Мои мечты были вычурны из-за воспаленной фантазии и нехватки теплоты и внимания родного человека. Мне очень сильно хотелось чего-то светлого и теплого, но сейчас я понимаю, как ошибался. Как все искусственно и убого смотрится, если в помещении нет человека, с которым можно разделить рождественское настроение. Самый дорогой интерьер – всего лишь интерьер и без людей не имеет смысла. Ни одна картинка, сошедшая с голубого экрана, не стоит искренности и теплоты самого Фрэнка. - Может, поспим немного, а потом погуляем по центральным улицам? – предлагает Фрэнк, зевая. Тем временем в Нью-Йорке еще не наступило утро, клонит в сон. Мы по очереди принимаем душ и ложимся вместе на мягкую постель в пробивающемся из-за тюля дневном свете. – Спокойного парижского утра, - говорит он, проводя почти невесомо пальцами по скуле. Я отвечаю зеркально, касаясь его гладкой кожи. - Спокойного, - желаю я через сонливость, закрыв глаза. Усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон, сопровождаемый холодным потом, и никак не могу проснуться. Тяжело понять, что именно снится. Это вроде бы ничего? Словно я попадаю в круг забвения длинною в вечность. Будто бы меня и вовсе не существовало. Темнота сгущается и давит на тело. Не было ни меня, ни выставок, ни института, ни любви. Ничего не было. Ощущение, что моя жизнь – сон, который разрушился, и сейчас, в темноте и беспамятстве, и есть мое настоящее. Вязкое, липкое, холодное настоящее – вечность перед глазами, а позади только самая надежная в мире ладонь, протянутая в помощь, до которой не дотянуться. Безнадежность. Обреченность. Вечность. Что-то очень хрупкое и мягкое касается моего запястья и тонкой нитью следует до сгиба, возвращаясь обратно, заставляя вздрогнуть от новых странно-приятных ощущений. - Джи, - зовет меня тихо Фрэнк, и я разлепляю глаза, выбираясь из болота. Он сидит передо мной и едва касается чувствительного запястья губами. – Уже скоро вечер, пойдем, пока не стемнело. Париж тонет в конфетти после праздников. В свете ночных фонарей разноцветные бумажки переливаются под ногами, исполняя до конца свою работу в последние часы жизни, потому что уже завтра их соберут вышедшие с каникул коммунальные службы, призванные уничтожить остатки волшебства. Мы доезжаем на автобусе до Лувра и гуляем по главным местам города, обязательным для посещения, разговаривая ни о чем. Я рассказываю ему всякие легенды про Нотердам-де-Пари, Мону Лизу и сумасшедшего Пьера Леско, архитектора луврского дворца. Он заразительно смеется, поправляя волосы, и говорит, что я все выдумал, передавая общий стаканчик кофе. На всех улицах играет музыка, на всех разная, на всех по-своему завораживающая, и мне становится особенно хорошо, будто бы в кофе был добавлен валиум. Фрэнк тоже очарован сегодняшним вечером. Его глаза по-особенному красиво блестят в свете уличного фонаря, и я влюбляюсь в него заново, словно и не было десяти лет, прожитых вместе. Мы проходим площадь Республики и сворачиваем в безлюдную улицу, ведущую прямиком к отелю. Фрэнк допивает третий общий стаканчик остывшего кофе, заставляя меня улыбнуться его милой детской жадности. Его пальцы находят мою ладонь и сплетаются с моими, отчего по телу разливается новая волна нежности к рядом идущему человеку. - Спасибо, - благодарит он. – За все, - добавляет Фрэнк и тепло улыбается, останавливаясь в ста метрах от отеля рядом с магазином. Я очень сильно хочу поцеловать его в этот момент, кажется, что, если я этого не сделаю, мой мир рухнет, станет бессмысленным. И я наклоняюсь к нему и робко прикасаюсь к его губам своими, долго задерживаясь. В это мгновение, что длится ненавязчивый поцелуй, мне становится кристально ясно одно – я очень сильно люблю его и всегда любил, и, даже если он уйдет к кому-нибудь (что, в принципе, невозможно) я буду любить только его одного. Он улыбается после поцелуя, оставаясь максимально близко ко мне. Я чувствую теплый воздух на своих губах, когда он вновь говорит. – У тебя глаза очень красивые сейчас. – Он проводит свободной ладонью по щеке, поглаживая большим пальцем скулы и притягивает меня к себе, отдавая такой же робкий, невинный поцелуй. – Вот с губ моих весь грех теперь и снят, - цитирует он, и я начинаю смеяться. - У тебя какая-то нездоровая любовь к Шекспиру, - говорю я сквозь смех, заставляя Фрэнка тоже смеяться. – Купим вина и сыра? У нас хороший вид из окна, будет красиво. – Я обнимаю его за плечи, толкая в сторону дверей супермаркета. - Так странно, - задумчиво протягивает он, обнимая меня за талию. – Только приехали, а уже уезжать скоро. - У нас еще сколько? Целая ночь и день. Этого предостаточно.