Картинка с голубого экрана

На Париж медленно опускается ночь, принося с собой миллиарды звезд, некоторые из которых светятся настолько ярко, что видны в самом центре города, тонущего в неоновых вывесках и гирлянде. Мы сидим в полумраке, включив только стоящий в углу торшер с приглушенным желтым свечением, и пьем сладкий какао, не сумев раздобыть штопор. Немного странно, что в отеле есть целая кофейня с самыми разнообразными сортами чая и кофе, но нет обычного штопора. Однако, так намного лучше: без капли алкоголя. Намного лучше рассматривать, трогать, чувствовать Фрэнка, ставшего за короткое время другим. Глупо думать, что он вернулся из прошлого. Фрэнк никогда не сможет стать тем, кого я полюбил в самом начале наших отношений. Нет. Мистер Айеро – это мистер Айеро, который стал таким за десять лет, но это ни капельки не уменьшает мою любовь к Фрэнки, моему Фрэнки. Он стал другим человеком, и мечтать о нем прошлом – не уважать ни Фрэнка, ни себя. Впрочем, грустно, что нельзя вернуться на машине времени в ту неделю, когда мы только-только познакомились, и окунуться в море шипучих чувств. Это единственное, о чем я могу надуманно жалеть. Единственное «негативное», что осталось, потому что сейчас я по-новому влюблен в него. Я люблю его и одновременно испытываю все то, что и в первые дни влюбленности. И это невообразимо. Будто бы я под экстази с непрекращающимся эффектом. - Так вот, она заставила нас делать макеты планет, - все рассказывает Фрэнк, прерываясь на какао. Его голос успокаивает и вводит в опиумный сон. Я ложусь на спину, вытянув руки над головой, нежась от сладкого голоса. – Ты меня совсем не слушаешь, - наигранно обижается он и ложится на меня, создавая давление. У него на лице появились новые морщинки около глаз, а брови, наоборот, стали более ровными, подчеркивающими глубокие чайные глаза. Я так давно не видел его вблизи. – Ты чего? – спрашивает он, прерывая мое неоднозначное занятие, и медленно протягивает свои руки, касаясь подушечками пальцев до ладоней, оказываясь очень близко к лицу. Он почти касается губами, растянутыми в улыбке, моих губ, но не решается на большее. Мои руки скользят вниз по коже, и ладони полностью берут ладони Фрэнка, быстро сплетаясь с его пальцами, притягивая его ближе к себе. Приоткрытые теплые губы, сладкие от какао, падают на мои и утягивают в долгий мягкий поцелуй. Они такие аккуратные. Они своими робкими движениями заводят намного больше, чем, когда стараются сделать что-то пошлое. Фрэнк открывает затуманенные глаза, оставаясь в миллиметрах от меня, и ласково улыбается. - Мне этого не хватало, - признаюсь я едва слышно, за ненадобностью говорить в привычных децибелах. Он сильнее сжимает мои пальцы, убеждая в реальности происходящего, и вновь приникает к влажным губам, заставляя сердце мерно биться от спокойствия. Это так… Необычно - чувствовать спокойствие и от этого покрываться мурашками. Тонуть в человеке, с которым вместе уже десять лет. Это казалось мне нереальным, глупой сказкой, выдуманной людьми для иллюзии счастливой семейной жизни, но Фрэнк, неторопливо целующий мои губы, как раз говорит о правдивости волшебства. - От тебя приятно пахнет, - утверждает он, мягко разорвав поцелуй. – Не сигаретами. - Все благодаря тебе, - говорю я, чувствуя, что у меня встает. – И это. – Я трусь членом о причинное место Фрэнка и краснею. Мне хочется раствориться в нем полностью. Он расплывается в широкой улыбке и встает на ноги. – Ты куда? – разочарованно спрашиваю я, поднимаясь следом. - В магазин или аптеку, - отвечает Фрэнк, отвлекаясь от поиска куртки. Я сдерживаю смешок и, подойдя к кровати с сумкой, бросаю на нее все, зачем он хотел сходить в аптеку. Он улыбается и, обойдя кровать, подходит ко мне вплотную, обнимая за талию. – Ой, Джи, смотри: часы встали. Двадцать три пятьдесят девять, мы формально еще в одном дне, а по факту – в другом. Временной континуум. - Фрэнки, я не хочу как обычно, - озвучиваю я давно засевшую мысль. Он отворачивается от вставших часов и понимающе смотрит на меня, поглаживая по спине. Я дотрагиваюсь до его шеи пальцами, притягивая ближе, и тихо говорю прямо в мягкие губы: - Пусть сегодня все будет по-особенному. – Наш ласковый поцелуй становится более чувственным, но от этого не менее нежным и завораживающим. Фрэнк больше не кусается и не засасывает мои губы до синяков, только зеркально отвечает робкими касаниями. Его руки с моей талии перемещаются на лицо и, притрагиваясь к скулам, медленно двигаются к волосам через ушные раковины. Он улыбается в поцелуй из-за моего небольшого стона от его действий, приоткрывая рот чуть шире, и уже сам постанывает от моих поглаживаний его языка. Ощущения, что в кровь ввели героин. Двойную дозу. Мои пальцы находят пуговицы на его рубашке и быстро справляются с ними, переключаясь на джинсы. Фрэнк прекращает поцелуй, последний раз прижимаясь к губам. Его взгляд такой же, как у меня: томный и явно нетрезвый. Мы опьянены этой ночью. Он резко хватает меня за ремень джинсов, придвигая к себе, и приникает к шее, заставляя рвано дышать от влажных, медленных движений. Подушечки пальцев ведут от ключиц вниз по телу, задевают соски, вызывая сдержанное шипение и волну холодного воздуха в шею, и снимают боксеры. Фрэнк отрывается от шеи и быстро проделывает те же манипуляции со мной. Мы, полностью обнаженные, стоим друг перед другом, не испытывая ни грамма неловкости. - Не хочешь в душе? – спрашивает Фрэнк, проводя рукой по внутренней части бедер, вынуждая меня закусить губу, чтобы нас не услышали. Кивнув в ответ, я беру его за лежащую на своем бедре руку, прихватив все необходимое с кровати, и веду в ванну. – Детка, тише, у нас еще вся ночь впереди, - успокаивает он, когда я становлюсь резким на поворотах. – Я думаю, нам сегодня они не понадобятся, - убеждает Фрэнки, вытаскивая из ладони пачку резинок, и видит мое замешательство. – Я проверялся два месяца назад... Кроме тебя, у меня никого нет. Ты же мне доверяешь? – Он спрашивает аккуратно, без всяких намеков, но для меня это звучит, как издевка. Серьезно? После стольких лет ты задаешь подобные вопросы? Я коротко целую его в губы, обозначая свою позицию на этот счет, и покрываюсь красными пятнами смущения: он заботится о моем комфорте и здоровье. – Подожди, Джи, - просит Фрэнки, когда я переключаюсь на его шею. – Ты хочешь… Быть сверху? – спрашивает он застенчиво, запустив пальцы мне в волосы. - Как тебе хочется, - шепчу я, соединив наши эрекции, отчего говорить становится затруднительно. – Мы же застряли во времени, да? Непонятно четное или нет… - Он обхватывает тыльную сторону ладони, создавая новое давление, и двигает ей, вызывая фейерверки во всем теле. – Спокойнее, - озвучиваю я, убирая наши руки. Мы продвигаемся к стеклянным дверцам, не отрываясь от поглаживаний друг друга. Фрэнк проводит языком по шее, получая в ответ несдержанный стон, пока я регулирую воду. Стекла потеют от пара из-за горячей воды. Мы очень быстро полностью намокаем. Капли стекают по лицу Фрэнка, пропадая в волосах. Пальцы скользят по влажной коже, оставляя приятную дрожь внутри. – Повернись, - прошу я, и он разворачивается лицом к стеклу, чуть выгибаясь в спине. - Это было так давно, - говорит он сбивчиво, когда я прикасаюсь губами к его шее. Фрэнк дергается, прижимаясь ближе к стеклу из-за пальцев с лубрикантом, проникающих в него. Я успокаивающе целую его в затылок, медленно меняя пальцы на член. – Да трахни ты меня, в конце концов, - изнывает он, кусая губы от дискомфорта и давления. Я улыбаюсь его нетерпеливости и, дотянувшись до его губ, оставляю быстрый поцелуй. - Несдержанный Фрэнки, тебе еще надо все вспомнить, иначе будет больно, - говорю я ему на ухо, кусая мочку и находясь в нем только наполовину. - Плевать, - убеждает он, притягивая мои бедра рукой. Я перехватываю его ладонь и прижимаю своей обратно к стеклу. - Зато мне – нет. – Я все же начинаю медленно двигаться в нем, чувствуя сдержанные стоны боли. – Так лучше? – спрашиваю я, сменив угол, в ответ Фрэнк едва заметно кивает и прикрывает глаза, резко выдохнув. Следующий толчок сопровождается уже хриплым стоном и моих вздохом. Он такой красивый сейчас с румянцем на щеках от пара, мокрыми спутанными волосами и полуоткрытым ртом. И мне кажется, я кончу скорее от его вида, нежели стимуляции. - Быстрее, Джи, - просит Фрэнки, качая в такт бедрами. Я ускоряюсь и провожу свободной рукой по животу, спускаясь к бедрам и члену, который сжимаю в ладони. Рваное дыхание, пар и скатывающиеся капли теплой воды. Прикрытые глаза, обрамленные пушистыми ресничками, намокшими от душа, полуоткрытые губы, припухшие от чувственных поцелуев, и вытянутая шея с идеальными линиями. Теплые пальцы под моими, сбившееся напрочь дыхание и нега, разливающаяся внизу живота. Он резко замирает, громко простонав, выгибаясь в спине, и сжимается вокруг меня, отчего я кончаю следом, утонув в опасно-прекрасном чувстве. Повернувшись ко мне через мгновение, он сладко целует меня в губы и толкает под горячую воду. В этот момент я чувствую самую настоящую близость с ним, неподдельное счастье и полную эйфорию. Утром (в час дня по Парижу) я просыпаюсь в его объятиях и сонно заключаю, что это самое лучшее утро, которое только может быть. Спать с тем, кого любишь, чувствовать его тепло и спокойное дыхание, слушать мерный ритм сердца – невообразимо приятно. Мои пальцы касаются гладкой кожи на щеке, идут по линии скул и проводят по губам большим пальцем, очерчивая контуры. Фрэнк улыбается и открывает глаза, очень красиво переливающиеся в дневном свете. Он дотягивается до меня на подушке и трется носиком о мою щеку, заставляя покрыться мурашками от нежности. Я невесомо целую его в губы, оставляя ладонь на шее, и любуюсь его четким линиям. - Ты замерз, - утверждает Фрэнки, натягивая съехавшее огромное тяжелое одеяло на голое тело, и притягивает меня ближе, согревая идущим бесконечным потоком тепла. Мне не хочется вставать, собираться и тем более возвращаться домой, когда он по-особенному нежно смотрит на меня, ласково перебирая пальцами волосы. – Пойдем в кафе, тебя нужно накормить. Ты сильно похудел в последнее время, - говорит он, проводя рукой по ребрам. - Я хотя бы отдаленно стал похож на твоих моделей. – Фрэнки цокает в недовольстве и пинает меня под одеялом. - Еще раз услышу подобную фразу, пну гораздо выше, - угрожает Фрэнк и оставляет легкий поцелуй на губах, будто бы извиняясь за свою небольшую грубость. – Ты красивый, Джерард, слишком. Я видел много привлекательных людей с учетом того, где я работаю, среди них - необычных, но я ни разу не видел кого-то красивее тебя. У них все было гармонично, эстетично и своеобразно. Их хотели десятки журналов и кутюрье, но они не были даже отдаленно сравнимы с тобой. Правда, Джи, ты просто не видишь этого. Твои скулы, волосы, глаза – что-то нереальное. А нос? Ты знаешь, что он идеальный? – И он целует кончик носа, переключаясь на все лицо, оставляя покалывание в груди от невесомых касаний губ. – Пожалуйста, никогда не сравнивай себя с какими-то там моделями. – Я останавливаю непрекращающийся поток легких поцелуев и беру его лицо в руки, опираясь на локоть. - Ты лучшее, что есть в моей жизни, - говорю я, счастливый до невозможности, забираясь пальцами в мягкие волосы. И мы вместе тянемся к губам друг друга, сливаясь в новой волне эндорфина. – Мы дойдем сегодня до кафе? – интересуюсь я, отпустив его. Снег на улице тает и потоками убегает в канализацию, конфетти исчезает с асфальта, оставляя серый камень без украшений, магазины потихоньку убирают рождественскую мишуру. Все становится обыденным, блеклым из-за новогоднего контраста. Несмотря на оживленную трассу за квартал от отеля и активную проезжую часть прямо перед зданием, воздух чист и свеж, словно в парке. Фрэнк, отдав ключ, догоняет меня и берет за руку, уводя в сторону еды. Идти с ним за руку необычно. Необычно чувствовать его тепло и присутствие. - Ты ешь пасту во Франции? - смеется Фрэнк, разрезая рататуй. Кафе выходит окнами на оживленную улицу, позволяя рассматривать прохожих. Зал почти полностью заполнен туристами, и на нас никто не обращает внимания, сохраняя комфорт. - Я люблю макароны! – защищаюсь я, бросив в него скомканной салфеткой. - Приедем домой – куплю тебе килограммов двадцать для счастья, - шутит он, попадая той же скомканной салфеткой мне по щеке. Мы долго сидим, общаясь ни о чем, и слушаем живую игру на пианино. – Ты же больше не хочешь пожить отдельно? – резко спрашивает Фрэнки, глядя на меня встревоженно. Я не хочу жить с ним отдельно, но и возвращаться в холодность, недопонимание и запой тоже. Его нужно шокировать, заставить задуматься, показать реальность. - Я все еще считаю это отличной идеей, - отвечаю я, не поднимая на него глаз. – Помнишь, мы расставались на год… - Это было в самом начале! – перебивает Фрэнк. – И что значит «расставались»? Мы поругались, и ты переехал на время к Рэю. Мы не общались неделю, а потом ты все время был со мной, просто формально вещи были у Торо. Джи, это бред! - Неделя друг без друга пойдет только на пользу, - убеждаю я, но он не слушает. - Ты же прекрасно все понимаешь, - говорит он неожиданно спокойно. – Как только ты уйдешь из дома, ничего нельзя будет исправить. Все обрушится снежным комом и раздавит хрупкость. - Если какие-то глупые обстоятельства победят, значит, сражение было впустую. – Он хмыкает, качая головой в непонимании. – Что за предрассудки? Тебе два года было как-то плевать, дома я или нет, а тут всего неделя, которую, очевидно, ты проведешь на работе. – Он поворачивается ко мне и смотрит так, как смотрят на предателей и лицемеров. - Придурок, который так ничего и не понял. Хотя, может, просто не захотел принимать? – твердит он сквозь зубы и встает. Я пытаюсь его задержать, хватая за ладонь, но он только выворачивает кисть. – Заплати, - грубо бросает он напоследок, скрываясь из виду. Мы встречаемся с ним только в час ночи в номере. Все вещи собраны и стоят в коридоре. Фрэнк, разочарованный и уставший, лежит в полумраке и смотрит в потолок. То, что я целый день был где-то с ограниченным бюджетом, его не волнует, как, впрочем, и меня, где был он. Потому что это все бессмысленно? Я ложусь с ним рядом. – Я поставил два будильника и попросил девушку на стойке разбудить нас. Спи спокойно. - Фрэнки, я… - Замолчи и спи, ничего не хочу слышать. – Он отворачивается от меня, не давая высказаться, и засыпает, оставляя меня с мыслями наедине. А потом все происходит, как в тумане. Его крик, что мы все равно опаздываем, такси, превышающее скорость, пункт досмотра и таможня, час в продуваемом здании в ожидании посадки. Все такое ватное, ленивое и грустное. Слишком рано. Взлетаем. Фрэнк со мной не разговаривает, отвернувшись к иллюминатору. И чего он, собственно, обиделся? Разве я сказал неправду? Проходит два долгих напряженных часа прежде, чем я нарушаю молчание. - Солнышко, ты хотя бы объяснил, что… - Оставь меня в покое до посадки, - просит он, измученно глядя на меня. – Спасибо. – Я встаю на ватных ногах и иду в туалет, пытаясь взбодриться после спешных сборов, холода и Фрэнка, замечая на обратном пути сумасшедшего, поделившегося со мной огоньком. Он тоже меня замечает, широко улыбаясь, и руками показывает на сердце, театрально изображая плач. Он пугает меня до мурашек, и я нечаянно пячусь назад, прижимаясь спиной к стенке, отделяющей пассажиров от персонала. - Это точно? – хнычет высокий женский голос. - Да, - грубо отвечает ей второй. – Десять минут максимум. - Будет больно? – спрашивает первый голос, рыдая уже взахлеб. - Будет быстро. Никто ничего не почувствует. Вытри слезы, они не должны ничего понять, пусть хотя бы спокойными будут. – Я не могу пошевелиться от услышанного. Меня захватывает паника. – Скажи им пристегнуться, легче опознать будет. – Самолет начинает трясти, и в меня врезается молния осознания ситуации. Я бегу к Фрэнку, расталкивая всех на своем пути, падая от тряски. – Уважаемые дамы и господа! Самолет попал в зону турбулентности…- говорит девушка, широко улыбаясь. - Фрэнк! Фрэнк! Фрэнк! – тормошу его я. - Что? Я же просил. Ремень пристегнут, - отбивается он, пытаясь снова вставить наушники с меланхоличной мелодией. - Мы сейчас разобьемся, - шепчу я, чтобы не вызывать паники у ничего неподозревающих пассажирах. - Не смешно. - Послушай! Я собственными ушами слышал разговор стюардесс. Мы умрем через семь минут. Они просят пристегнуться, чтобы нас опознать легче было. Фрэнк! – Он видит ужас в моих глазах, трясущиеся руки бортпроводниц и их поддельную улыбку сквозь сдержанные слезы, и начинает кивать, расширив глаза. – Фрэнки… - обреченно шепчу я, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Почему? Почему именно тогда, когда мы снова влюбились? Я обнимаю его, наплевав на просьбы стюардов. Он сбивчиво дышит мне в шею, крепко обхватив талию. – Я… В Рождество поцеловался с другим. - Ты именно это решил сказать мне перед смертью? – Он грустно улыбается, проводя пальцами по моему лицу. - Не хочу, чтобы это было каким-то секретом. Но я сказал не из-за этого. Мне абсолютно не понравилось, и не потому что было как-то мерзко, а потому, что это был не ты. Я тогда еще раз убедился, что связан с тобой навсегда. Тебя не было, ты поступал не очень честно по отношению ко мне, но я все равно не смог испытать ничего, кроме огромной вины… Прости меня. - Джи, я… Это я должен просить прощения. Я очень редко говорил тебе, но я люблю тебя. Всем сердцем. Ты должен был это знать, слышать и чувствовать… Но… - Я знаю, - говорю я, стараясь улыбаться и достаю из кармана джинсов кольцо, отдавая ему в ладонь и протягивая свою кисть. – Надень, пожалуйста. – Он надевает мне серебряный ободок и, легко улыбнувшись, приникает к губам, целуя в последний раз. И я счастлив. Умереть, зная, что тебя взаимно любят, не так уж и плохо. Самолет наклоняется, гаснет свет, пассажиры недовольно мычат, стюардессы заявляют, что это временные неполадки, нервно хихикая. Я протягиваю ему руку, и он сплетает наши пальцы. - Увидимся там? – улыбается он со скатывающимися по лицу крупными слезами. Я киваю, глотая соленую воду, пытаясь улыбнуться. Его глаза – последнее, что я вижу, и это прекрасно, а дальше – темнота.