Когда мир катится в пропасть

      Сандор открыл глаза, когда позднее утро уже заглядывало сквозь сочную зелень виноградных листьев в окно над диваном. Он чувствовал себя хорошо выспавшимся, бодрым и… слишком возбужденным.       Если и существовал на земле рай, то сейчас он был здесь, прямо в его постели: милая пташка сладко спала в его объятиях, положив голову ему на плечо, рассыпав восхитительную медь своих длинных спутанных волос на его груди и окутав его тончайшим ароматом теплого, расслабленного во сне тела.       Конечно, она его не разбудила… Следовало догадаться, что упрямая девчонка не послушает его и сделает так, как ей хочется.       И как хочется ему.       Руки сомкнулись вокруг ее хрупкого тела, отделенного от него лишь тонкой тканью футболки, — невозможно было удержаться от того, чтобы не проследить пальцами плавную линию ее позвоночника от талии до затылка, погладить узкую спину между остро торчащими лопатками, склонить лицо к пылающей медью в лучах утреннего солнца макушке и вдохнуть запах ее волос… Ее тонкая невесомая кисть, покоившаяся на его груди прямо над гулко бьющимся сердцем, едва заметно шевельнулась, заставив его невольно вздрогнуть: он оказался совершенно беззащитен перед ней, когда тонкие пальцы легонько скользнули по старым шрамам на его обнаженной груди.       — М-м-м… мое самое лучшее утро, — пробормотала пташка где-то там, у него под мышкой, обжигая ставшую вдруг невыносимо чувствительной кожу своим легким теплым дыханием.       Неправда, девочка… Твое лучшее утро могло бы случиться после долгой ночи любви… Когда между двумя влюбленными нет никаких преград, запретов и условностей.       И у тебя это утро еще впереди… Но не со мной.       — Да, — хрипло выдохнул он ей в волосы, чувствуя, что надо снова бежать, иначе он возьмет ее, теплую и сонную, прямо здесь и сейчас, без оглядки на заботу о ее будущем и на собственное гребаное благородство, — ты права. Утро действительно доброе.       Он сделал попытку высвободить ее из кольца своих рук, но она лишь крепче прижалась к его телу, гибкая и стройная, будто ивовая веточка, и подарила ему теплый поцелуй в углубление между шеей и плечом. Сандор хрипло застонал.       — Пташка… Нам надо остановиться… Иначе….       — …Иначе? — хитро хмыкнула она, прикасаясь нежными губами к его ключице.       Дыхание Сандора сбилось; где-то там, в паху, его непокорная плоть бунтовала, горела, наливалась свинцом и требовала разрядки, но он все еще держался.       — Иначе я совсем потеряю голову и растерзаю тебя, как кошка мышку. Тебе не понравится.       — А ты попробуй, — хихикнула она. — Может, мне наоборот, понравится.       — Ты жестокая, — пробормотал он хрипло, собрался с силами и сполз по дивану вниз, прочь от ее мучительно-сладких поцелуев.       — У тебя учусь, — злорадно уколола его девчонка, неохотно отлипнув от него.       Когда он уже почти достиг края дивана, она беззастенчиво потянулась всем стройным телом, изогнулась дугой и блаженно откинулась на подушку. Сандор сглотнул, преодолевая дикое желание обвить ручищами тонкую талию и припечатать ее к постели всем своим весом. Вместо этого он схватил валявшуюся на кресле одежду и в три шага достиг спасительного пространства душевой. Включил воду и, представляя сцены страстного секса с пташкой в главной роли, стараясь издавать как можно меньше шума, помог себе разрядиться. А потом долго стоял под холодными струями, возвращая разгоряченному телу способность подчиняться, а взбунтовавшемуся разуму — трезво мыслить.       Кое-как натянув на себя одежду, то и дело чертыхаясь и натыкаясь локтями, коленями и лбом на стенки тесного пространства душевой, он вышел и побрел на кухню, чтобы приготовить себе утренний кофе.       За окном вовсю сияло солнце, словно вчерашняя гроза и продолжительный ливень были лишь плодом разгулявшегося воображения. В ожидании кофе он открыл дверь трейлера, взглянул на ярко-голубое небо без единого облачка и вдохнул полной грудью свежий утренний воздух. На ступеньках все еще блестели последние капли влаги, не успевшие высохнуть под теплыми солнечными лучами. Сандор протер их ветошью до стального блеска, бросил на одну из нижних ступенек подстилку, заменяющую ему по утрам удобное кресло, вернулся за кофе и занял свое привычное место, с которого начинался каждый его погожий день.       Он с наслаждением пил кофе, прогоняя из головы остатки ночной сонливости, смотрел на кромку леса, окутанную призрачной утренней дымкой в лучах ласкового солнца, и слушал, как льется вода в душе у него за спиной.       Хлопнула дверь душевой, и пташка, тихо ступая босыми ногами, вышла на крыльцо, как и вчера утром. Он вздохнул, вынул из-под себя подстилку и передал ей из-за плеча. Услышал, как она хмыкнула, пробормотала вежливое «спасибо» и завозилась прямо за ним, судя по звукам, кутаясь в теплый плед.       — Ты всегда сидишь тут по утрам? — спросила она буднично.       Он вдруг напрягся, почувствовав спиной тепло ее тела. Длинные стройные ноги обвили его торс. Он скосил глаза вниз и увидел округлые молочно-белые колени, с ошеломляющей непосредственностью проникшие ему под локти.       — Да, — рвано выдохнул он, вновь пытаясь собрать расколовшееся на мелкие кусочки сознание. — Утро — мое любимое время.       — Надо же, — удивилась пташка и, пропустив свои тонкие руки у него под мышками, сомкнула их кольцом вокруг его груди. — А я думала, что ты больше любишь вечер. Сидишь себе в одиночестве на стуле, пьешь виски и о чем-нибудь мечтаешь…       Сандор перестал дышать, изо всех сил пытаясь сдержать нарастающий ритм собственного сердца. А пташка не унималась: он почувствовал, как затылок обожгло ее дыхание, когда она нежными пальчиками убрала его волосы и прислонилась щекой к напрягшимся мышцам у основания шеи.       — Нет, — ему пришлось выдохнуть, чтобы ответить, и зацепиться взглядом за острые верхушки страж-деревьев, лишь бы не сойти с ума от манящей близости ее тела у себя за спиной. — Вечер — это реквием по еще одному бесцельно прожитому дню. Когда все ошибки уже совершены и нет возможности ничего изменить. А утро — это как будто боги подарили тебе еще один шанс все исправить и начать заново. Утро — это надежда… Утро — это мое время.       — И что ты обычно делаешь по утрам? — шепнула она, заставив все волоски на его затылке встать дыбом.       — Ничего. Сижу здесь, пью кофе… и слушаю…       — Что?       — Твой голос.       Он кожей почувствовал, как она улыбнулась.       — Тебе правда нравится? — спросила она, заставив его несчастное тело сотрясаться от мелкой дрожи.       — Правда…       Она вдруг отпрянула от Сандора, подарив желанную передышку от контакта с ее телом, — вместе с тоскливым разочарованием. Убрала лицо с его шеи, выпустила его грудь из сладкого захвата рук. Вот только ноги… Несносная девчонка по-хозяйски поставила голые ступни ему на колени, и он тут же накрыл их своими большими ладонями, чтобы согреть.       И снова замер, когда она вдруг тихонько запела. Он не понимал, о чем она поет. Судя по всему, это опять был высокий валирийский. Не обычная попсовая песня, а, видимо, одна из ее обожаемых арий. Сандор жадно вслушивался в тембр высокого и нежного девичьего голоса и мысленно любовался его причудливыми переливами — расслабленной мелодичностью, сложными мелизмами, сменой тональностей. Восхитительный, чистый, глубокий голос Сансы словно вынимал из него душу, гладил ее лепестками лилово-белых колокольчиков из маминого сада, целовал мягкими прикосновениями солнечных лучей к бескрайним травам зеленого луга, утешал и убаюкивал, дразнил и соблазнял, оставлял в одиночестве и звал за собой… В его сломленном сознании один за другим возникали образы из далекого прошлого: ласковая улыбка матери, склонившейся рано поутру над его кроваткой; звонкий заливистый смех сестры, пытающейся поймать бабочку, залетевшую в усаженный цветами палисадник под окнами родительского дома; искреннее восхищение маленького Сандора крохотным пушистым щенком, которого на его пятый день рождения подарил ему отец…       Голос стих, а Сандор все еще не мог прийти в себя, чувствуя тугой ком, вставший поперек горла, не дающий ни вдохнуть, ни выдохнуть; глаза перестали видеть, затуманенные невесть откуда взявшимися перед зрачками дрожащими каплями…       Маленькая сладкоголосая птичка склонила голову к его плечу, тронула кончиками пальцев подбородок и слегка повернула его голову к себе уродливой обожженной стороной.       Он поднял взгляд вверх, опасаясь моргнуть, чтобы предательские капли не скатились по щекам вниз и не выдали его.       И все же, его выдал судорожный вздох, когда она прикоснулась губами к его искореженной рубцами коже на левой щеке. Ресницы дрогнули, а зрение внезапно обрело ясность — тяжелые капли все-таки прочертили мокрые дорожки до самого подбородка.       Санса склонилась еще ближе, обхватила его лицо ладонями, заставив повернуться к ней, и вытерла мокрые следы большими пальцами.       — Ты плачешь? — прошелестел над его безобразной щекой тихий голос.       — Нет, — солгал он, изо всех сил стараясь смотреть не на нее, а на синеву нависшего над вершинами деревьев неба. — Это все твоя песня…       — Она тебе о чем-то напомнила?       — Да.       — О чем?       Сандор поколебался в странном детском смущении, прежде чем выложить ей все как есть.       — О моем детстве… о матери… о сестре…       — У тебя есть сестра? — удивленно переспросила она.       — Была.       Санса на мгновение замолчала, обдумывая услышанное.       — А мама?..       — Ее тоже нет. Уже давно.       — Ты любил их?       — Конечно. Моя мать была самым добрым человеком на свете, по крайней мере, такой я ее запомнил. Она всегда вспоминается мне летом… Она очень любила цветы… Их было целое море в палисаднике под окнами нашего дома… А я любил вставать утром раньше нее, вылезать через окно во двор, срывать для нее несколько цветков для букета и ставить на кухне, чтобы она увидела их сразу, как только выйдет из комнаты…       — Как мило… — растрогалась Санса, настойчиво заглядывая ему в глаза.       — Да уж… мило… Особенно если учесть, что мое окно выходило как раз на собачью будку. В одно прекрасное утро, когда наш пес дремал под моим окном, я наступил на него, вылезая, и он спросонья цапнул меня зубами за задницу. У меня до сих пор там след.       — Покажешь? — хихикнула Санса, целуя его в нос.       — Нет уж, дудки, — хмыкнул Сандор. — Моя задница — зрелище не для слабонервных. Особенно левая ее часть.       Он ожидал, что Санса развеселится еще больше, но улыбка внезапно сползла с ее губ, а на прекрасное лицо набежала тревожная тень.       — Как это случилось? — спросила она, проводя ладонью по его обожженной щеке. — Это было на войне?       Сандор помрачнел. Он не хотел касаться этой темы, но… сегодня она держала его беззащитную душу в своих трепетных руках.       — Многие думают, что это случилось на войне. Все остальное — да… — он повел плечом и кивнул головой в сторону левой части тела. — Но такой рожей наградил меня мой брат еще в детстве.       Небесно-голубые глаза Сансы широко распахнулись в немом изумлении, нежный ротик слегка приоткрылся, хотя она этого даже не заметила. Сандор облизнул внезапно пересохшие губы, глядя на манящую сладость этих сочных розовых створок.       — Как?.. — выдохнула она, когда справилась с первым шоком. — Это какая-то ужасная случайность?       — Нет, пташка, — он горько качнул головой, теряясь взглядом в нежной линии ее покрытой легким румянцем щеки. — Это такая ужасная реальность. Мой брат старше меня на семь лет. А мне тогда было шесть. Я орал так, что сорвал голос, дымом мне выжгло связки… Я вырывался изо всех сил, но это было бесполезно — он уже тогда был силен как бык… Он слушал мои вопли и держал меня за волосы над шашлычницей, сунув лицом в раскаленные угли, пока отец не подоспел из кухни и не оттащил его от меня.       Санса рвано вздохнула, на глаза навернулись слезы.       — За что?.. — выдохнула она тихо.       — В общем-то, было, за что… Я тайком взял его вещь. И он за это отомстил мне так, что я запомнил на всю жизнь.       — Но это ужасное зверство… А что сделали родители?!       — Мамы тогда уже не было в живых, — мрачно признался Сандор. — А отец… Что он мог сделать? Пока я валялся в ожоговом отделении, вопя и скуля от боли, он нанял Григору психолога. Гребаного, мать его, психолога, чтобы тот помог ему избавиться от агрессии.       Он почувствовал, как внутри закипает жгучая злоба и застарелая ненависть к брату, и сделал несколько глубоких вздохов, чтобы прийти в себя.       — Это помогло? — глухо спросила Санса, продолжая скользить пальцами по его грубым рубцам, не догадываясь, что они уже давным-давно утратили чувствительность.       — Нет, — коротко ответил Сандор. — Он остался таким же безжалостным монстром. Не представляю, как Тайвину удалось приручить это чудовище.       Пальцы Сансы скользнули по его шее под ворот рубашки, и он невольно вздрогнул: как раз там кожа была уж слишком чувствительна к ее прикосновениям…       — Извини, что лезу в душу, но… Что случилось с твоей мамой? Почему она умерла?       — Мы так и не узнали, что случилось, — нехотя ответил Сандор, пожимая плечами. — Однажды я пришел домой из школы, а она лежит на полу… Голова вся в крови… и угол стола… Я заорал от ужаса, и в дом вбежал Григор… Он сказал, что был в саду, на улице, и ничего не видел и не слышал. Отец потом часто ходил в полицию на допросы… Нам он сказал, что мать случайно поскользнулась на полу кухни, упала и ударилась головой об угол стола.       Санса молчала, переваривая информацию.       — Я находился в отчаянии… Сестра была единственной, кто вытаскивал меня из всего этого. Да и после ожога тоже…       — А что случилось с ней? — добивала его пташка своими безжалостными вопросами.       — Тоже дело темное, — сухо сказал он, почему-то чувствуя могильный холод между лопатками. — Жестоко изнасилована и убита. Убийц не нашли.       Он видел, как Сансу передернуло.       — А отец… жив?       — Нет, — мрачно ответил Сандор.       — Прости. Я не буду спрашивать, что случилось. Мне очень жаль.       — Все это в прошлом, пташка, — вздохнул Сандор. — Теперь не о чем жалеть.       — Ты остался один?       — Да.       — И как тебя занесло на войну?       — Как-то само собой получилось, — пожал он плечами. — В одиннадцать лет я поступил в военное училище, на интернат. После окончания учебы сдал тесты и по отбору попал в Дорнийский легион. Это была моя мечта.       — Почему? — наивно спросила пташка. — Ты так хотел убивать?       — Хм… Тогда я об этом не очень-то задумывался. Просто это было престижно. Дорнийский легион до сих пор считается самым элитным военным подразделением. Это просто было круто.       Санса печально улыбнулась.       — Но ведь убивать все равно пришлось, да?       — Да.       — И тебе не жаль?       — Чего? — удивился он.       — Тех, кого ты убил…       — Нет, — сказал он искренне и хладнокровно. — Если бы я не убил их, они продолжали бы терроризировать и убивать мирное население. Если бы нас, миротворцев, не было в Дорне, война бы уже распространилась по всему Вестеросу.       Пташка задумалась, прикусив нижнюю губу. Он не выдержал и прикоснулся к ней пальцем, оттянув непослушный лепесток вниз.       — Я просил тебя не делать так…       — Я тебя тоже кое о чем просила, — сделав обиженный вид, парировала она.       Сандор промолчал, опустив глаза на ее округлое колено, накрыл его ладонью и спустился по стройной голени вниз, снова взял в руку ее ступню и принялся перебирать тонкие косточки пальцев ног.       Она подтянула вверх закатанный рукав его домашней клетчатой рубашки и обнажила левую руку по локоть. Пробежалась пальцами по ожогам… Склонила голову, поцеловала его в сгиб локтя, заставив дернуться, словно под пыткой.       — Тебе было больно? — тихо спросила она, прослеживая кончиками пальцев грубую вязь рубцов на его предплечье.       — Очень, — признался он. — Когда тебя сжигают заживо, эта боль ни с чем не сравнима, поверь.       Санса вздохнула и снова забралась ему за спину, еще крепче обняв его бока стройными ногами. Руки Сандора, снова вырвавшись из-под контроля, беззастенчиво блуждали по всей длине грациозных голых ножек, мягко поглаживая их от ступней до колен и обратно.       А невыносимая девчонка, скользнув руками в ворот его рубашки, нащупала пуговицы и принялась расстегивать их одну за другой.       — Что ты делаешь? — заволновался Сандор. — Прекрати…       — Не дергайся, — властно приказала она, спустила расстегнутую рубашку с его плеч и снова прикоснулась руками к его затылку. — Помнишь, что ты сказал мне вчера? Ты — мой. Вот и терпи.       Сандор скрежетнул зубами и подчинился, чувствуя, как ее тонкие пальцы нажимают на твердые мышцы у затылка. Отпускают, нежно скользят и снова нажимают, усиливая давление, возвращаясь вверх вдоль шейных позвонков к линии волос…       Он не смог подавить стон —это было так приятно…       — Нравится? — удовлетворенно спросила жестокая пташка, медленно разминая зажатые мышцы его плеч.       — Как… ты… думаешь? — еле выдавил он из себя срывающимся шепотом. — Я в раю…       Она хихикнула и приложилась губами к его беззащитному затылку.       — Ну, в пекле ты уже побывал, и не один раз… Тебе не кажется, что ты заслужил немного рая?       Сандор застонал в ответ, закрыл глаза и словно растворился от непривычного удовольствия под ее настойчивыми пальцами.       — Нет, — с трудом выдохнул он, чувствуя, как ее нежные ладони медленно скользят по его спине, с дотошностью хирурга ощупывая каждую напряженную мышцу. — Монстрам вроде меня в раю не место.       — Почему ты считаешь себя монстром? — допытывался юный доморощенный психолог с садистскими наклонностями. — Ты действительно думаешь, что твое лицо такое уж страшное, что тебя все должны бояться?       — Мое лицо здесь ни при чем, — мрачно возразил Сандор, путаясь в ощущениях: райское блаженство на коже смешивалось с отравляющим липким холодом в сердце. — Я и есть монстр. Не только внешне, но и внутри.       — Это неправда, — выдохнула пташка ему в плечо, добираясь пальцами до каменных мускулов под его лопатками. — Ты специально наговариваешь на себя. Но со мной этот номер не пройдет.       — Пташка… это правда, — чувствуя, как эта горькая правда стальными тисками сжимает его сердце, ответил Сандор. — Ты многого не знаешь обо мне. Я действительно убийца, как ты говоришь… и… чудовище. Хорошеньким маленьким девочкам надо держаться от меня как можно дальше.       — Мое большое, заботливое, ласковое чудовище, — мурлыкала она нараспев, тыкаясь мягкими губами ему в затылок и опаляя его кожу теплым дыханием, — я хочу держаться к тебе как можно ближе…       — Глупая… глупая пташка, — бормотал он, вспоминая перекошенные от ужаса лица мятежников-дорнийцев, его жертв… спокойное серьезное лицо Джона Аррена… лиловые, почти фиолетовые глаза красавца Визериса Таргариена… белозубую улыбку смуглокожего Кхала Дрого… гримасу боли на лице Эддарда Старка… — Бедное дитя, ты сама не понимаешь, о чем щебечешь…       — Это ты не понимаешь, упрямый чурбан, — будто издеваясь над его плачущей кровавыми слезами душой, шептала пташка, покрывая поцелуями верхнюю часть его спины. — Я люблю тебя…       — Пекло! — выругался Сандор, выгибаясь под ее мучительно-приятными прикосновениями, а перед глазами вдруг возникло пылающее ненавистью лицо изнасилованной им когда-то давно дорнийки и испуганные кошачьи глаза Серсеи Баратеон, распластанной под ним на столе в своем кабинете… — Прекрати… Ты сводишь меня с ума…       — Я хочу тебя… — услышал он краем сознания, и глаза его заволокло кровавым туманом.       Зарычав, он рывком поднялся, вытряхнул ошеломленную пташку из пледа, перекинул через плечо и потащил ее в комнату. Бросил на диван, сел рядом, склонил дергающееся с левой стороны лицо над ее прекрасным, слегка испуганным личиком и запустил пальцы в разметавшуюся по подушке медную гриву.       — Ты понимаешь, что делаешь со мной?.. — он наклонился еще ближе, утопая в бездонной глубине ее прозрачных глаз, и нашел губами ее губы. — Ты понимаешь, что играешь с огнем, девочка?       Смелая пташка, вопреки затаенному страху, который он явственно считывал с ее лица, потянулась навстречу губами и руками. Ее дрожащие ладони скользнули ему за спину, притянули крепче к трепещущему телу под тонкой тканью футболки.       — Сандор, — прошептала она, задыхаясь под его страстными поцелуями, — ты ведь знаешь, что я твоя… Ты этого не изменишь…       Он стонал и рычал, сотрясаясь конвульсивной дрожью от разрывающего его желания, а руки уже забрались ей под футболку, сминая и стискивая гибкое девичье тело; жадные губы блуждали по ее прекрасному лицу, затем спустились на шею, нетерпеливо прикусили мочку нежного уха, потерялись в разлете ключиц…       — Сандор… — ее дрожащий голос сбивался и терялся где-то над его головой, — Сандор… пожалуйста… не отпускай меня… не уходи…       — Молчи, — прохрипел он, содрогаясь от охватившей его бесконтрольной страсти, оттянул вниз широкий вырез футболки и припал губами к ее хрупкому плечу, — ты сводишь меня с ума…       Усилием воли он хотел отстраниться от нее, и ему это почти удалось, но собственные руки предали его в последний момент: он сорвал с нее злополучную футболку и властно прижал податливое девичье тело к своей обнаженной груди…       И уже не было силы, способной остановить его, способной заставить его оторваться от нежного бархата ее кожи, от умопомрачительных изгибов и выпуклостей ее тела; он терял самого себя и вдруг находил снова — покрывающим поцелуями ее упругую грудь с напрягшимися от настойчивых ласк сосками, вдыхающим восхитительный запах внутренних сгибов ее рук, ласкающим языком выступающие под тонкой кожей хрупкие ребра, зарывающимся лицом в глубокую впадину ее живота, щекочущим хриплым дыханием рыжеватые волоски между ее ног… И снова провалы в сознании сменяются туманными проблесками: она выгибается и стонет в его руках; ее тело сотрясается крупной дрожью после откровенных поцелуев ее сладкого влажного лона; его рука грубо дергает молнию джинсов, освобождая напряженную до предела пульсирующую плоть, а она подается ему навстречу, раскрывает стройные бедра и обхватывает его спину ногами; повинуясь животным инстинктам, она порывистым движением находит своей мягкой влажностью его жаждущий член и медленно скользит по всей длине, доводя его до безумия…       Сандор слышит собственный приглушенный рык, захватывает всей пятерней ее густые волосы на затылке и рывком запрокидывает ее голову назад, подставляя своим губам ее обнаженное горло; толкается бедрами вперед и резко врывается в ее призывное, истекающее жаждой любви лоно… Судорожный всхлип пронзает его мозг и заставляет замереть внутри нее…       — Больно? — хрипит он на пределе человеческих возможностей.       — Нет, — лжет она, кусая покрасневшие от поцелуев губы, и храбро подается бедрами навстречу ему, подавляя новый стон боли.       Выхода нет — его тело чувствует потребность продолжить движение…       — Расслабься, — выдыхает он и раскрывает своими губами ее губы, скользя языком внутри ее рта. — Это пройдет…       Медленно и осторожно он выходит из нее, но тут же берет ее снова, чувствуя, как туго сжимается вокруг него ее горячая нежная плоть, такая дразняще-влажная… С каждым новым толчком он проникает все глубже и скользит все легче, срывая с ее раскрытых губ новые и новые стоны, но уже не боли, а наслаждения, и чувствует, как она размягчается, плавится и растекается в его руках… Его ладонь сжимает упругую ягодицу, властно направляя ее себе навстречу, вжимая в себя; он снова исчезает, растворяется и теряет разум, находясь над ней… внутри нее… подчиняя ее себе… Его сознание взрывается, разлетаясь на тысячу мелких осколков, оставляя реальным лишь дикое напряжение, нарастающее внутри, и безумное удовольствие; сквозь густой туман, колышущийся в такт его ритмичным движениям, он слышит протяжный женский стон, осознает, что она уже на вершине блаженства, и едва успевает вырваться из сладкого плена, чтобы самому получить долгожданную разрядку…       — Пташка, — он бессильно падает на нее всем телом и зарывается лицом в огонь ее волос, разметавшихся по подушке, влажных от пота, — моя пташка…       Она всхлипывает и вздрагивает в его руках, сомкнутых вокруг узкой спины. Сандор в тревоге поднимает голову и вглядывается в любимое лицо. Она снова судорожно всхлипывает, из глаз скатываются слезинки, а припухшие от поцелуев губы расплываются в слабой улыбке.       — Сандор… — шепчет она сквозь улыбку и слезы. — Теперь я точно твоя?       — Моя, — подтверждает он, собирая губами слезы с ее нежных розовых щечек. — Не плачь… Ты меня пугаешь…       — Ты не оставишь меня? — пальцы нервно впиваются в его плечо, а широко раскрытые глаза ищут подтверждения в его глазах.       — Нет, — искренне удивляется он. — Я не смогу…       — И ты сделаешь все, что я попрошу? — неугомонная девчонка снова требует ответа, как будто не может прочесть это в его раскрытой душе.       — Все, что захочешь, моя леди, — обещает он и ни секунды не сомневается в своем обещании, покрывая нежными поцелуями ее мокрые щеки и дрожащий подбородок.       — Тогда люби меня, — просит она.       — Но… Может… тебе стоит немного передохнуть? — засомневался он, смутно припоминая, как ее брови сходились у переносицы, а зубы прикусывали нижнюю губу, когда она пыталась скрыть свою боль.       — Ты снова споришь?! — возмущается она, капризно выпячивая губы.       — Ну, держись, — ухмыляется он и снова тонет в ее прозрачных глазах. — Ты сама напросилась…       На секунду замирает над ней, всматриваясь в красивое, сияющее от счастья лицо, и с готовностью начинает все сначала…