Если б Бьякуя был сотайчо...

— Тайчо был несомненно лучшим из мужчин, которых я когда-либо встречала! Удивительного ума шинигами. А силы каковой? Непредсказуемой! А храбрости? Неисчислимой… — Девушка вновь всплакнула и промокнула слезы вышитым платочком. — Ох, я страшно тоскую по нему. Вы даже представить себе не можете, Бьякуя-сама, насколько! Однажды я даже пыталась излить все чувства к нему на бумагу, сочинить целую поэму ему во славу, но… расплакалась уже на первой странице. О-ох, я и сейчас едва сдерживаюсь. — Хнык-хнык. — Я ведь так любила его, всё сердце ему отдала, а он… а он… не взял меня с собой. Уберечь так хотел, знаю, но разве от такого знания легче? Скажите, а, Бьякуя-сама? Как жить-то теперь? Прошло столько времени, а я… а я… — Она вновь промокнула платком глаза, но ей этого не хватило, и новая волна плача прокатилась по восточным покоям, встряхнув заодно прикорнувшего главу дома. Бьякуя незаметно потянулся и грустно уставился на свою вторую жену, прокручивая в голове один и тот же вопрос: с какого перепугу он, двадцать восьмой глава клана Кучики и главнокомандующий всея Готея, должен был который час слушать дифирамбы не себе любимому, а треклятому Ичимару Гину?! Да пускай икнется этому негодяю, переродившемуся где-нибудь в Генсее! — А знаете еще что? — Не успела отгрустить жена, как вновь пустилась в воспоминания. — Я твердо полагаю, что все эти рассказы о кровожадных преступлениях тайчо — не более чем клевета, и Совет должен был давно… Бьякуя сверился с часами — единственной полезной вещью, притянутой Ренджи с Грунта ему в подарок, — и с содроганием подумал, что утро уже не за горами, а он и слова не успевал вставить в поток бесконечных болезненных признаний лейтенанта Третьего отряда. — Изуру, быть может, ты… — …ах знаю-знаю, Бьякуя-сама. Я слишком близко воспринимаю всё к сердцу, хотя от сердца того осталось всего ничего. Спасибо, Куроцучи-тайчо всё зашил. А ведь стоило только моему тайчо уйти, как я… — Изуру, тебе не кажется, что… — …ваша правда. Столько времени уже прошло с его гибели, а для меня — будто всё свершилось только вчера… «Ну что ты будешь делать?» — Бьякуя подпер кулаком щеку и смирился со своей неблагодарной судьбой. А ведь еще совсем недавно Изуру казалась ему самой лучшей кандидатурой для отменной супруги! Покладистая, воспитанная, начитанная. Опять же рукодельница отменная — платочек явно сама вышивала, да к стихосложению таланты имела — ни дать ни взять аристократка настоящая, только и того, что из более мелкого дома. Кроме этого, и осанка правильная — даже сейчас, забываясь в горе, она держала спину и шею ровной, изящно плакала себе в ладони и смотрелась величественно в наброшенном на плечи хаори; болтала она уже не первый час, поэтому заботливому мужу пришлось давно набросить ей что-нибудь на плечи. Бьякуя старался быть более внимательным, участливым, сразу после первой брачной ночи с Тоширо — от проницательного глаза аристократа не ускользнуло то, что девушки сторонились его, побаивались, не то авторитета, не то холодности, вот он и решил, что с лаской-то оно поприятней будет. — Изуру? — лежа на боку на футоне, он поймал один из золотистых локонов блондинки и невесомо очертил причудливый «трамплин» ее стрижки. То, что волосы аристократки доходили всего до плеч — без сомнений, было минусом, но Бьякуя подумал, что с дорогими маслами и витаминами, на которые ему будет не жаль раскошелиться, эта жена быстро догонит остальных. Чего львиная грива одной Тоширо стояла? А удлинившиеся косы сестры? И даже его расчудесные волосы, в которые он каждое утро вот уже двести лет неизменно втирает сандаловое масло? Бьякуя критично осмотрел кончики своей мягкой шелковистой шевелюры и остался доволен увиденным. Затем поднял глаза на продолжавшую что-то вещать Изуру и вздохнул: и чего ей еще не хватало? Разделить с ней ложе возлег такой мужчина, а она какого-то плебея вспоминала… — Самое обидное, что не обращал ведь тайчо на меня никакого внимания!.. Вот-вот, а он что говорил? Не заслуживал Ичимару столько велеречия в свой адрес. — Без сомнений, Рангику-сан — да, эффектная женщина, но… Опять эта Мацумото! Преследовала она Кучики, что ли? Почему все ее поминали всуе?! — И пускай я сильно уступаю моей дорогой подруге в фигуре… — Изуру. — Вновь она о своем. — Изуру? — Опять не слышала к себе воззваний другого мужчины. Бьякуя напряг лоб и припомнил это пошлое, ичимаровское: — Изу-у-у-уру… У нее враз дернулись глаза, и это шанс, который нельзя было упустить: Бьякуя завалил замолкшую жену на лопатки и пристально заглянул ей в лицо. — Та-та-тайчо?.. — Она округлила до невозможной ширины глаза — два голубых озера, бездонных, тихих, чрезвычайно спокойных, точно мертвых. Князь засмотрелся — убрал челку ей со лба. Прошелся кончиками пальцев по невероятно нежной коже аристократки, не иначе как умывавшей молоком — благородные барышни знали толк в уходе за собой, в секретах вечной молодости. Это цепляло, возбуждало где-то — еще одна жена могла соревноваться в этом богатстве с наследницей Кира, но думать о ней князь не хотел; сегодня он был целиком и полностью в расположении этой девушки, а она — в его. И к черту всяких призрачных капитанов, нахально совавшихся меж них! Бьякуя потянул за оби на юката Изуру и с удивлением встретил ее ладонь, легшую поперек узла. В голубых глазах читался ужас: — Кучики-тайчо? Что вы делаете?! Он выдохнул на сторону: вот Кира — вроде бы же не его лейтенант, девочка умная, и про «сотайчо» помнить должна была, и о процедуре консумации брака читала, очевидно, а задавала столь глупые вопросы, что даже он стушевался на какой-то миг. — А на что это похоже, Изуру? — пригладил он ее длинную челку, убирая набок, заправляя дальше, за горевшее под стать ее щекам ухо. — Когда супруг приходит в опочивальню к законной супруге, в ночной час, надушенный, в новом, выбранном исключительно по случаю сегодняшнего вечера кимоно, лежит в ее постели, и в окружении неторопливо догорающих до рассвета свеч… — Он приблизил губы к тому самому уху и так же размеренно шепнул, беззлобно попеняв: — Что непонятного здесь, Изуру? Она захлопала ресницами. Сознание медленно, но как будто возвращалось в ее стеклянные кукольные глаза. Беспомощным взглядом девица заметалась по миролюбивому выражению лица своего, да, мужа, к тому же — дайме своего клана, и более того — самого высокого начальства в Готее, при котором она всё еще пока служила. Кучики ведь не собирался лишать ее привычных радостей и дел, так почему бы и ей не выразить ему за это уйму благодарностей? Ее лишившийся дара речи рот вполне для этого подходил, как для начала. Бьякуя приложился к самим собой приоткрывшимся в оторопи губам — видимо, Изуру и впрямь забылась, чувствовала себя как на собрании капитанов или на посиделках со старшими офицерами в какой-нибудь пивной. О пагубных пристрастиях второй жены Бьякуя был осведомлен прекрасно и без досье «пособников» из Ассоциации аристократов, но всё же надеялся, что измененный статус не даст Изуру повода больше туда когда-либо ходить. Сминая не сопротивлявшиеся губы, пробуя девушку на вкус, Бьякуя вновь потянул за кончик ее пояс, но, к своему удивлению, опять напоролся на протест. — Я никогда не… — пробормотала в пояснение Изуру, на что ей улыбнулись дерзко: — Я знаю, так даже лучше. — Нет, я не о том, — мотнула она головой и покраснела ярко, — я никогда не смогу полюбить вас, Бьякуя-сама, как любила Ичимару-тайчо… — Вот как?.. Аристократ остановился, чуть отстранившись от еще одной несчастливой супруги, и продолжительно посмотрел на нее, будто выискивая, что же с ней не так? А впрочем, разве с ним всё было в порядке? Кучики кисло ухмыльнулся — гордость его была уже уязвлена, но ясный разум не застлала. — Откровенность на откровенность, Изуру. Я тоже вряд ли кого полюблю еще. — Вы о Хисане-сан? — понимающе кивнула она и посмотрела печально: — Такая утрата… Бьякуя ощутил, как сердце сдавливает новой болью, а желанье наоборот отпускает — не вовремя развязывает узел в низу живота. Нужно было собраться, поторопиться. — Я полагаю, — взглянул он на аристократку в надежде на понимание: они ведь были сделаны из одного теста и пережили одинаковые трагедии, — и предлагаю абстрагироваться от наших личных переживаний, чтобы выполнить свой долг перед Обществом душ. Как смотришь на это, Изуру? Умный, взвешенный и чрезвычайно хладнокровный лейтенант Третьего отряда, обдумав всё за считанные минуты, в ответ кивнула твердо. И развязала собственными руками поясок. Благоухающая жасмином кожа открылась ему; цветом и нежностью она сравнима с той редкой белой лилией, которую Бьякуя видел в саду лишь однажды — любимые цветы матери увяли, когда та умерла и больше никогда не принялись цвести вновь. Изуру напоминала ему мать — насколько вообще уместно было думать об этом в такие моменты. Изящная шейка, маленькая грудь, тонкая талия, хрупкое телосложение, маленькая ножка — она как и Кучики Изуми являлась идеальной красавицей для аристократа, мужчины видного и мощного, которому после боя и общества таких же жестких воинов хотелось раствориться в филигранной тонкости. В какой-то момент ему стало казаться, что он раздавливает ее — не то Изуру стонала слишком сильно от его ласк, не то он и впрямь был для нее тяжеловесен, — поэтому Бьякуя любовно уложил уже лишенную одежд жену на бок, огладил ее изгибы, вновь чувственно смял груди, неосторожно-намеренно задел возбужденный сосок, скользнул ладонью ниже, поймал реакцию животом — Изуру влипла в него всем позвонком и подтянула к себе ноги. Бьякуя пустился ладонью ниже — сорвал с губ Изуру новый стон и слабый поцелуй: ее сознание притупилось, глаза закрылись, дыханье сделалось сбивчивым и горячим. — Прошу вас, Бьякуя-сама, не издевайтесь хоть вы надо мной… — проскулила давно соскучившаяся по мужчине аристократка и просяще припала к руке, что обнимала, что поддерживала за плечи ее. Несчастное создание, подумал мельком Кучики, и совсем углубился пальцами туда, где его уже ждали, где молили, где желали, где горели. Она расплакалась, когда он полностью вошел, и вряд ли это было связано с физическими ощущениями — Бьякуя вел себя предельно бережно, к тому же ему нравилось не получать сопротивления, сегодня ему двигалось легко, а на душе сделалось удивительно спокойно. — Еще, еще, еще… — самозабвенно шептали ему в губы, когда он погружался на всю длину, и: «Не бросайте меня» — когда практически выходил из, чтобы усилить и амплитуду, и угол, и жажду проникновений. Он не дразнил, но какой аристократ отказал бы в удовольствии себе, когда его просили? Где-угодно и о чем-либо. Бьякуя с болезненным наслаждением растягивал эту сладкую пытку до подоспевшего утра: не самая чувственная жена, но без сомнений обещавшая стать самой преданной, даровала ему чувство насыщения, а еще лишала дурных мыслей о том, что с многоженством он дал маху, позволив Совету так запросто умаслить его и сыграть на чувстве долга. Сейчас же, делая, пускай на миг, одну из душ этого случайного союза хотя бы чуточку радостней, бодрей, светлей, он думал, что согласился на эту авантюру не напрасно. В конечном счете, что могло быть худо? Он — первый шинигами в Сейрейтее, и соответствовать этому «титулу» — где-то даже для него честь. — Бьякуя-сама… — отдышавшись, Изуру приластилась к его груди. — Вы невероятны… Кучики самодовольно усмехнулся и, пригладив ей волосы, задержался поцелуем на макушке. — Отдыхай. — Он бросил взгляд на розовеющие рассветом седзи. — Сегодня можешь не идти на службу, я распоряжусь. Сам главнокомандующий Готея собрался покинуть постель — нужно было отправиться к себе, собраться, позавтракать, переодеться; признаться, Бьякуя не ожидал, что сможет задержаться у Изуру так надолго, но то, что он вообще успел всё сделать по заранее и лично утвержденному им плану, несомненно тешило его. Однако не удалось ему и с места сдвинуться, как его крепко цапнули за руку и жалобно заглянули в глаза: — Вы же не уйдете от меня? Не бросите? Не… Он не на шутку удивился такому повороту: — Ты о чем? Я твой супруг, ты моя жена, но уже утро, и сотайчо первым должен быть на службе, чтобы подавать в том всем пример. — Д-да, н-но... еще же не утро? — шмыгнула носом Изуру в плохой попытке не разреветься с ходу. — А как же поговорить? Мне столько всего вам нужно рассказать сейчас… Кучики мысленно потер нервозно переносицу — да, рано начал праздновать победу. Затем изобразив какое-то подобие покровительственной улыбки, он привалился на локоть и вскинул бровь — мол, весь внимание, говори, Изуру, и ни в чем себе не отказывай. — Так вот...  Она и не отказывала, взбодрилась, умостилась поудобней под его рукой, точно под крылом, а далее затараторила вновь, будто ей кто три кувшина саке в горло залил. У князя, к месту, мелькнула мысль проверить запасы оного на складе в поместье — определенно, Ренджи будет чем сегодня заняться, пересчитать, ведь всё равно не справится с отрядом, раз Бьякуе придется не поспеть к утреннему построению. У главнокомандующего же, вроде как, медовый месяц, а вот у лейтенанта его, увы, пока такой отмазки нет.