Если б Бьякуя был сотайчо...

Бьякуя был уже не первой свяжести, но держался всегда молодцом. Хлыщеватого вида мужчина приятной наружности, преисполненный нескрываемого самолюбия и манер утонченных, прежде редкий женский взгляд не задерживался на нем, и вот… теперь он смотрел на выдернутый из своей шевелюры седой волос и грустил: весть о том, что все пять жен не забеременели с первого раза, его страшно подкосила. Опять всё предпринимать сначала? Бьякуя думал о том с содроганием: холод Тоширо, жалобы Изуру, месть Ичиго, раболепие Юширо и конечно же звериная страсть Ренджи — всё разом и все они вместе вызывали в его сердце тихий ужас, побуждали рвать на себе здоровые волосы целыми клоками. Впрочем, Бьякуя измываться над собой не стал — успеется еще, чего один лейтенант его стоила, — и предался медитации в единственный на неделе выходной. Отменять приказ о том своего предшественника нынешний строгий главнокомандующий не стал, потому как понимал, даже он не сможет нынче работать на износ: полноценная семейная жизнь так же неблагоприятно влияла на производительность труда, как стихийные попойки выдохшихся бойцов. Уж лучше для этого занятия у тех будет отделен один конкретный день в неделю и система дежурных в выходной в каждом отряде. Да и сам главнокомандующий уж найдет себя чем занять в случавшееся «окно». Так, отринув мысли, заняв место под солнцем, на энгава то бишь, Кучики положил Сенбонзакуру к себе на колени и попробовал найти гармонию с собой, т.е. обрести долгожданный покой хотя бы во внутреннем мире, а то в последнее время Кучики стал всё чаще заметь, что сделался каким-то дерганным. Оно и неудивительно — мотать нервы ему было кому, но сейчас об этом горевать не хотелось, ибо Бьякуя уже одной ногой находился в саду, утопавшем в сакуровом цвету, а самурай в фиолетовых одеждах, почтительно преклонив колено, приветствовал своего хозяина… — Бьякуя-сама! Тьфу! Голос не Сенбонзакуры потревожил князя, а слуги. Вообще-то челяди было строжайше запрещено беспокоить хозяина в часы медитации, однако пару месяцев назад к этому категоричному условию прибавилась оговорка: «Кроме тех случаев, если его внимания не потребует какая-нибудь из жен». — Вам послание от Изуру-сан. — Вот, как например, сейчас. Бьякуя приоткрыл один глаз и оценивающим взглядом смерил письмо. Написанное по всем правилам, украшено изящной цветочной композицией из мидзухики — смысл его был очевиден, и Бьякуя уже самодовольно усмехнулся. Он жестом отправил слугу, вскрыл конверт и полюбопытствовал: «Развязывает пояс, снимает длинный шнур, еще хранящий тонкий аромат. Вот зыбкий мост между двумя мирами…» Бьякуя осклабился сильнее: томление такое томление, в особенности, если женское — они всегда чувствовали всё острее, воспоминания их мучили более яркие, а желание разжигало более жаркое. Аристократ отложил меч в сторону, вернулся в кабинет, сел за стол и сменил оружие на кисть: захотелось вдруг дать ответ, с той же экспрессией и чувственностью одновременно. Кажется, Бьякуя определился только что, кому из жен наносить сегодня визит. — Прошу прощения, Бьякуя-сама, — в кабинет заглянула прислужница и поднесла хозяину еще одно послание; из сложенной в свиток дорогой васи торчала веточка мисканта, тоже символа любовного ожидания, нетерпения, а примечательный шнурок, его, Бьякуи, шнурок, и без подписи поведал, что почта пришла от Юширо. Он вновь, оставшись наедине, заинтригованный, живо распечатал письмо: «Влажная роза опять распустилась в тумане. Счастье осталось на кончике языка…» Черт. Бьякуя шумно выдохнул: даже у ледяного капитана случались срамные фантазии, впрочем, льстило не это, а тот факт, что… за него боролись. Две аристократки. Две одинаково желающие его женщины. Не уступавшие ни в стремлениях своих, ни в вычурных талантах. Стихотворный поединок — кто бы мог подумать, что подобную традицию Бьякуя однажды испытает на себе, и проницательность его действительно не подвела: слуги стали просить разрешения войти чаще, танка в посланиях становились всё ярче, счастливому обладателю этих изысканно изъяснявшихся жен делалось всё жарче, и чтобы избежать огня посреди дня, он не сдержался и приказал привести обоих пред его очи. Пускай Юширо и Изуру упражняются в остроумии в непосредственной близости от него, под присмотром, скажем; кто знает, быть может, князь и сам присоединится к ним, проникшись. Ну, чтобы составить конкуренцию в стихосложении; о других совместных занятиях его честейшество не помышляло. Пока ожидал прихода дам, он не забыл справиться у слуг также о делах иных супруг. Госпожа из западных покоев развлекала себя чтением по обыкновению и никого к себе не подпускала — Тоширо сильно чтила тишину, наслаждалась ей, и Бьякуя мог ее понять — у них у обоих служили чересчур шумные лейтенанты. К слову о Ренджи, та вообще находилась сейчас за пределами поместья — дежурила в отряде, главнокомандующий строго наказал. И приказом, и опалой, как та ни просилась. С одной стороны, единственную ее лишить возможности отдохнуть сегодня виделось несправедливостью, с другой — Бьякуя преследовал чисто эгоистические цели: он бы не выдержал Ренджи еще и в выходной, к тому же не вынесли бы ее и остальные девушки, она бы единственная не усидела бы на месте и стала бы соваться то к одной, то ко второй, то ко всем сразу. Не лейтенант, а душа нараспашку. Меж цветущих акаций вдалеке мелькнуло тут и рыжее пятно, заставляя князя напрячься. А вот и еще одна ходячая катастрофа замаячила в его жизни. Ичиго сновала в раскинувшемся перед поместьем роскошном саду без дела, то есть без меча и драки, выглядела вялой и безучастной ко всему, что происходило в не понравившемся ей доме, и где-то тоже наслаждалась — маленькой свободой. Меж живописных уголков и бесконечных аллей ее никто не потревожил бы: «соперницы» были заняты своими делами, прислуга сторонилась Госпожи из Северных покоев, а стража незаметно наблюдала за ней, иначе… иначе слушал бы Кучики да не переслушал бы, куда ему сходить со своей защитой. Ичиго не нуждалась ни в ней, ни в нем, ни вообще ни в чем — она всем видом источала независимость, которая как раз таки пугала. И Бьякуя порадовался даже, что мог сейчас наблюдать за ней незаметно. В конце концов, пока не наступила положенная им ночь, она была вольна делать что угодно. Ей никто не указ, она дала понять это ясно еще до замужества. — Бьякуя-сама, как ваше здравие? — вплыла в кабинет Изуру. — Как чувствуете себя, господин супруг? — И Юширо поспела вслед. Обе уважительно поклонились, обе успели принарядиться в лучшие кимоно, обе собрали волосы в высокие по статусу прически, обе выглядели мило и в то же время соблазнительно: глаза их горели, щеки тоже, губы были полуприкрыты, груди гордо подняты и выгодно подчеркнуты пестрыми шарфиками над поясами. Обе барышни пытались тщательно — что похвально, — скрывать свое вожделение, и это не могло не льстить: Бьякуя прекрасно знал, что вызывал у половины женского населения Сейрейтея подобные мечты и желания, но когда хотеть его начинала выданная по договоренности жена, это страшно его возбуждало. Бьякуя вообще любил чрезмерно повышать свою и без того заоблачную самооценку. — Дамы, — любезно пригласил он жестом сесть их за столик, быстро организованный посреди его покоев, — не желаете продолжить свой поединок непосредственно перед «судьей»? Я полагаю, это было бы более честно. К тому же никто не сможет уличить друг друга в хитрости. Как только будете готовы, так сразу и начнем. Я, в свой черед, охотно присоединюсь к вашей «битве» и сочиню ответную танка. В награду победительнице. Юширо оживленно кивнула и с превеликим азартом сразу взялась за кисть: молодость и энергия в ней били ключом. Спокойная же в глазах, в речах, в движениях и в манерах Изуру, немного робче опустилась на колени, подтянула к себе подставку, лист, тушечницу, кисть и с некой завистью взглянула на вовсю строчившую уже поэзии соперницу; ей стоило бы поторопиться, и, выдохнув, она тоже принялась облекать свои чувства в слова. Бьякуя пакостно усмехнулся: это будет нечто. Мальчишка в нем по-прежнему любил подобного рода приключения и состязания, да и вообще одно из первостепенных задач любого шинигами считал самосовершенствование в любом деле, в том числе и в искусстве. Ласкающая тишина коснулась ушей князя, в которой он позволил и себе предаться души порывам и выплеснуть на листок всё, что скопилось у него внутри. В груди он чувствовал бархатное блаженство, в животе — тягучую слабость, в голове — юность и легкость. Аристократ с каллиграфической сочностью изобразил иероглиф луны, намекая на скрытый смысл в нем от «ожидания», но скорее подсознательно отдавая предпочтение той, у которой «лун» было целых две — несмотря на оставленные ему в «благодарность» царапины, ночь с принцессой-кошкой особенно запомнилась Бьякуе. Видимо, впечатлил-таки его контраст с ненавистной Йоруичи. Он поднял на младшую Шихоин мечтательный взгляд и сочинил во славу ее прелестей мгновенно: «Вход и выход в те же самые ворота. Еще недавно с куклой ты возилась, но есть иная, взрослая игра: игра с огнем…» И Юширо играла. Прелестно закусывала полную нижнюю губу, всё время убирала с горящих щек не державшиеся прически локоны, перебирала пальчиками ног, на которых сидела. Если присмотреться — можно было по ее нетерпению сыграть какой-то мотив… Бьякуя прикрыл глаза, осязая, как росло в нем желание. Вдруг грустный стон потревожил его фантазии, и он загляделся в профиль опечалившейся Изуру. Будто очнулся. Припомнил их ночь, убрав из памяти мешавшие им плач и разговоры. Она ведь тоже окрыляла его: «О эта ножка, о тайные прелести тела, весь я горю как в огне. Ночи бессонной улика, полные неги уста…» Бьякуя уже жалел, что устроил это «невинное» состязание пред своими глазами. Он мысленно отчитал себя за излишнюю чувственность, углубился в писание, взял сухой слог, взял новый лист, взял нового себя… Не поднимая больше глаз, он на ощупь стал шарить по столу в поисках кисти, но неожиданно наткнулся на кисть иную — смуглую, маленькую красивую ладошку. — Юши… — Он не успел поразиться, когда и как беззвучно юная плутовка оказалась подле него, как той же ладошкой, пахнувшей чернилами и сливами, ему накрыли губы. Златые глаза заметались по его лицу растерянно, с опаской. — Бьякуя-сама, — поведала она ему на ухо, склонившись близко и по-детски отгородившись рукой, — мы с Изуру-сан не хотим, чтобы выиграла только одна из нас. Он вскинул вопросительный взор на упомянутую в разговоре уже не соперницу, а союзницу, и найдя ее румяное со стыда лицо восхитительным, не сдержал своих помыслов: — Я тоже не хочу. — Он тут же поманил другую девушку к себе, целуя первую и требовательно, и нежно. Изуру прикоснулась губами к его шее, убрала волосы назад, потерлась носом за ухом и звучно вобрала аромат желанного мужчины. Бьякуя поделился с ней своим дыханием, рукой окунаясь в густой шелк ниспавших до самого пола волос Юширо — настолько быстро та избавилась от всех канзаши и шнурков, что он глазом не успел моргнуть. Впрочем, когда ему успели обнажить колени Бьякуя тоже пропустил — легкости касаний чувственной Изуру могли позавидовать бабочки или божьи коровки; ее поцелуи заставляли блаженно улыбаться, жмуриться от щекотавших шею и ключицы воздушных ощущений. Кучики невнятно отдал должный комплимент слаженным действиям обеих супруг, но только после того, как он сладко простонал от возбуждения, коснувшегося теплой умелой ручки прежде, чем ткани кимоно, это дало сигнал Юширо и Изуру к более активным действием. Они в две пары рук принялись обнимать своего долгожданного супруга, что утверждало — в месяц раз для них оказалось более чем недостаточно, и вообще, при кротком нраве, женщины в них всё равно медленно, но верно пробуждались, и хоть до Ренджи с Ичиго им было еще далеко… Тут-то командир и вспомнил кое-что — живо распахнул глаза и тупо уставился в сад, что убегал вдаль пред его покоями. Земля в этот самый момент содрогнулась как от извержения вулкана. — Ну ни дня покоя! — Он бросил быстрый взгляд назад, на токотома, на подставку для Зангецу и, ожидаемо, не нашел там того. Естественно, откуда было ему там взяться, когда только что он собственными глазами видел, как огроменный серп золотой рейацу разнес в щепки половину рощи сосен на той стороне пруда. Главнокомандующий подорвался на ноги, мгновенно позабыв о желании и удовольствии. Пустые? Вторжение квинси? На горизонте — новые враги? Куросаки Ичиго снова в деле? Что же могло произойти?! Разведчики же еще вчера ни о чем зловещем не доносили! Его как молнией прошибло, второй — перенесло на энгава, где дожидался верный меч. Затем Кучики сорвался вихрем, вздымая ввысь лепестки отцветших акаций, вырванную траву с корнем и зря расчесанный садовниками песок. Он летел, не чуя под собой земли — он ведь главком, он генерал всех шинигами и должен был быть в авангарде, сражаться на передовой; он и не думал руководить кампанией — Кучики решают проблемы сразу и единолично, а судя по тому, что вслед за Гецугой Теншо огромной змеей в небеса взметнулся Забимару, то дело приобретало дурной оборот, очень дурной и, черт возьми, посреди его роскошного поместья! Шикай лейтенанта только что не оставил от многовековых сакур ни цветов, ни щепок, ни памяти. Неужто враг был настолько сильным, раз даже Ичиго не справилась с ним с первого раза?! — Ксо! Какого хрена! — А ну держи ее, братва! — Да я уши щас твои отрежу, и любопытный нос скормлю собакам! — Посмотрим, что б тебе отрезал тайчо! Тогда ты мне спасибо еще скажешь! — Бьякуя?! Так это дворик нашего сосунка?! И где он?! Мать твою, Бьякуя-а-а-а-а!!! — Зараки-тайчо, прошу угомонитесь! Успокойтесь! Мы в чужом поместье и в чужом отряде! — Вот вечно ты так, Юмичика! Не ссы, а лучше вместе покричи: Бьякуя-а-а, драться выходи! — Иккаку! Ну хоть ты ему скажи! — Кому чего сказать?! Ичиго держите! Она таки свалить решила! — Ичиго, не смей! — Не трогай меня, Ренджи! — Ичиго?! Ренджи?! Что вы тут устроили, две идиотки?! — Рукия???!!! Твою ж мать… Все ва-а-алим!!! — Ксо, даостааааааали!!! Шокированный, чтоб не сказать грубее, Бьякуя не успел рассмотреть в лицо всех фигурантов свершенного акта вандализма над памятником сейрейтейской истории, то бишь его поместьем, как еще одно чудовище взметнулось в небеса, изрядно потопталось по мостикам и беседкам на пруду, наверняка, и карпов не пощадило, ледяным дыханием повергло в зимнюю спячку весь весенний в парке цвет, и над всем этим безумием, на пару с рычанием дракона эхом раздавался дальше лютый крик капитана Кучики-Хицугая: — Дегенераты!!! Лентяи недоделанные!!! Какого меноса вы разорались тут и не даете дочитать мне книжку???!!! В запавшей кристальным звоном тишине меж айсбергов раздался будто взрыв кашель хозяина уничтоженного поместья: — Кхе-кхе. Стоило ли говорить, что тряхонуло всех? Даже у Мадараме волосы встали дыбом там, где их отродясь не бывало. И даже у Зараки оскал прилип на роже на ближайший век. Юмичика прикинулся единственно теперь цветущим тут ирисом, Ренджи старалась слиться с совсем не красного цвета забором, Ичиго скорчила кислую мину и в ожидании разборок уже устало потирала виски, а Тоширо… Тоширо продолжало трясти не то от холода, не то от злости. В любом случае, стоило ей только шевельнуться, как на нее набросилась половина Одиннадцатого отряда и не дала отдать Хьёринмару последнюю команду: «Всем конец!». Единственная, кто отмерла, так это Рукия — любимая сестра засуетилась, закрутилась вокруг поверженного в ступор Бьякуи, сдувала с одежд его снежинки, растирала плечи и подбадривала словами, что всё хорошо, что всё они отстроят, что пусть только он не волнуется, пусть только не расстраивается, пусть только успокоится… Бьякуя был как раз спокоен. Чудовищно спокоен и непоколебимо хладнокровен. Он с каменным лицом обвел всех окружающих немигающим взором и проклял того, кто придумал «выходной». Бьякуя не подал и виду тому как он жутко негодует — конечно, как тут его подать, когда ему и с места сдвинуться было проблематично. Бьякуя не волновался… он дико неистовствовал внутри, ведь у него еще стояло, а это сборище идиотов удумало устроить Третью межмировую войну именно в данный момент! — Вы… двое… немедленно… — Он тщательно подбирал слова, сцепляя зубы, сдерживая стон, когда по-прежнему вертящаяся вблизи вокруг него заботливая Рукия то и дело задевала его напрягшееся «воображение», старавшееся усиленно не осесть внизу, а вверху придумать самую страшную кару двум проштрафившимся женам. — В Джигоку… На неделю… Нет, на две! На три! Чтоб глаза мои не видели вас тут раньше указанного срока! Ичиго равнодушно фыркнула и деловито закинула Зангецу на плечо: — Подумаешь. Сам же потом пожалеешь. Бьякуя провел ее красноречивым взглядом: он даже не подумает жалеть, хоть отдохнет от ее чрезмерных эго и аппетитов! А вот Ренджи была более эмоциональной перед возложенной на нее «почетной» миссией: — За что, тайчо?! — бросилась она к нему, чуть ли не в ноги — хвала ками, успел отскочить. Бьякуя аж испарину стер — еле пронесло! — Ичиго же удрать собиралась, Одиннадцатый ей помощь оказали, а я вовремя пресекла попытку заговора, тайчо! — без зазрения совести сдала она подругу-конкурентку и глазом не моргнула — всё, лишь бы от любимого «тела» не отстать. Даже дежурство прогуляла. — Эмма Дай-О в ближайшие три недели тебе «тайчо», Ренджи, — бросил аристократ и с деланным бессердечием развернулся на пятках, направляясь в дом. На самом деле — спеша туда, как можно скорее, попутно раздавая поручения: Рукии — в происшествии разобраться, Одиннадцатому — отпустить его жену и сгинуть с глаз долой, а Тоширо — идти спокойно дочитывать книгу. — Не смею больше никого задерживать, господа! — стало его последними словами, и главнокомандующий припустился в шунпо. — Ну тайчо-о-о-о! Ренджи кричала вслед тигром, у которого отобрали лакомую тушу. Ичиго успокаивала подругу корректирующими направление пинками, аккурат до Центрального Сенкаймона. Освободившаяся Тоширо посылала всем проклятья, а переполошенные Изуру и Юширо, выглядывавшие из кабинета, получили по успокаивающему поцелую в лоб. Бьякуя задвинул за собой седзи: фух, кажется, всех жен пристроил, а остальных делами обеспечил. Теперь неплохо было бы и о себе подумать… — Так на чем мы остановились? — всё с той же деланной сдержанностью полюбопытствовал он и только глаза закатил, когда Юширо стекла вниз по его телу, к ногам. Изуру тотчас помогла ему раздеться. Ну наконец-то. Вот оно блаженство! Спасибо тем, кто создал это странное явление — «выходной».