Последнее желание - закон

Лучи полуденного солнца слабо освещали темницу. Казалось, что заключенный, внешне напоминавший скелет, мирно спит. Однако голова Вильяма была слишком забита мыслями, чтобы уснуть. Он думал. Долго и много. Словно искры проскальзывали обрывки воспоминаний. Вот он ещё мальчишка, сидящий у отца на коленях и с тихим благоговением следящий за его работой. Умелые руки с легкостью справляются даже с невероятно мелкими деталями. На полках стоит обувь самой необычной формы и размера. Бедные и богатые, ремесленники и помещики — любой пришедший в мастерскую всегда уходил довольным. Это то, к чему стремилась их семья. Запах кожи и дерева нахлынул, как прежде. Зеленые глаза узника на миг оживились, но тут же погасли. Картина переменилась. Теперь мальчик немного постарше. Родители тихонько смеются, поглядывая на его первый изготовленный «сапог», но в голос уверяют, что лучше изделия нет на свете. Конечно, эта вещица не пригодна для ношения, ведь еле держится. Носок и вовсе тяжело отличить от пятки. Куда уж там перенести лужи и бесконечную слякоть. Но кажется, что этот сапог действительно чего-то стоит, потому как глаза родителей сияют ярче всех алмазов. Юноша улыбнулся, вспомнив, что он до сих пор стоит на самом видном месте в закрывшейся мастерской. Ричард умер уже как три года, забрав с собой все то счастье, что было в семье. Следом за ним ушла и ослабленная горем мать. Мальчишке было не под силу справиться со столь большим делом, да и после смерти отца все покупатели разошлись кто куда. На улице голоса стали громче. Начинал собираться народ, желающий посмотреть на очередную казнь. Нет, никто не любил смерть, а ещё больше — быть убитым. Но в тяжелой суматохе дней ничего не остается, как коротать время за счет остановки чужого и обсуждать самых запомнившихся преступников.  — Ты так старался, отец… — Вильям провел рукой по обшарпанной стене. — Прости, что не оправдал твоих ожиданий. Он никогда не хотел воровать. Поначалу юноша жил честным трудом и искал подработку. Но помощники никому не требовались, а старые знакомые семьи не желали вспомнить, кто такой Блэквелл. Приходилось перебиваться от одного места к другому. Единственное, что ждало его — голодная смерть.  — Эй, малец, — позвал голос. Это оказался все тот же сосед. — Возьми, тебе нужнее. Парень недоверчиво посмотрел на него. Старик бросил заостренный гвоздь. Слегка ржавое железо со стуком ударилось о стену. Вильям подобрал его.  — Но почему?  — Знаешь… — сосед прислонился к прутьям. — Был у меня сын. Такой же рыжий и острый на язык. Тот ещё сорванец. Бывало так напроказничает, что сам не поймешь, как это у него вышло. Но храбрости было не занимать! Когда Хьюго подрос, то не было от девушек отбоя, но не до этого было. Помогал нам с матерью, хоть и самому тяжко было. Жил в другом городе и все делал, чтобы нас прокормить. Так и жили. Пусть трудно, но вместе стояли. А та зима все изменила. Уж больно лютой выдалась. Отправился Хьюго домой, но простоял на полпути, настигнутый бурей. Так и остался там по сей день у дороги, заснувший вечным сном. Мне уже некуда бежать. Сердце давно осталось в той зимней ночи рядом с ним. Быть может, ты обретешь счастье. Наступило молчание.  — Счастье как птица. Его невозможно сдержать в руке. Рано или поздно оно выпорхнет на волю. Но все же. Позвольте мне узнать ваше имя.  — Томас Фоулер.  — Сэр, обещаю, что никогда не забуду вашего поступка. Фоулер отмахнулся, но на его лице появилась улыбка. Вильям спрятал ржавый гвоздь, ставший ценней любой монеты. Со стороны лестницы зазвучали тяжелые шаги.  — Перед смертью не нащебечешься. Пришедшие во главе с Грегом хищно улыбались. Сам же он открыл дверь камеры. Та со скрипом распахнулась. Схватив юношу за воротник рубашки, страж прижал его к стене. Тот пытался вырваться, словно дикий зверь. Не из-за страха смерти, а из-за нежелания быть сломленным такими людьми, как они. Как мерзко чувствовать себя бессильным и понимать, что закон на их стороне. В соседний камерах поднялся шум.   — Успокоились, живо! Внутрь вошли другие члены стражи и помогли связать руки.

***

 — Ведут… Ведут! — шепот слышался со всех сторон.  — Чудесный день, чтобы умереть, неправда ли? — Вильям с хохотом наблюдал как от него отшатываются люди. Ведь они такие же как и он. Почему они молчат? Почему не видят настоящих преступников, что живут в богатых замках, пока другие умирают от голода? Юноша встряхнул головой и нагло затянул песню.  — Молчать! Вильяма ударили. Он покачнулся, как тряпичная кукла, но продолжил:

Когда Вы рядом со мной, мой друг, Мне не страшен мир, что жесток и груб! Когда Вы рядом со мной, милорд, Тихо счастье во мне поет… Когда Вы смотрите на меня, Мир уже иной, я — уже не я. Я знаю, нам не по пути… Но как тяжело уйти! Давно летит по земле молва. Зеленеет древних холмов трава. Меняют деньги на любовь Зеленые рукава! В высоких окнах застыла ночь, Но тьма не в силах мне помочь. Собака дремлет у огня, Отпустите скорей меня! Давно летит по земле молва. Зеленеет древних холмов трава. Меняют деньги на любовь Зеленые рукава! *

В небе кружила стая воронов, готовясь к кровавому пиру. В напутствие другим, незахороненное тело преступника будет висеть несколько недель, и лишь случайный прохожий покачает головой и пойдет дальше к своим любимым и родным, что ждут его в теплом и родном доме. Кто-то из стоящих поежился. Погода выдалась прохладной, а небо затянула серая пелена.  — Постойте, да он же развязал веревки! — выкрикнула женщина. Старый шарф сбился с головы, но она этого не заметила от возмущения. Стража нависла над Вильямом, но тут же расступилась. Сам палач подошел к нему. Сразу нашлись остроумцы, которые пошутили по этому поводу, но тот никак не ответил.  — Какая честь погибнуть от ваших рук. Как жаль, что между нами стоит топор и власть короля! Мужчина лишь туго затянул веревки, что юноша с трудом сдержал крик. Мало кто слушал приговор и двусмысленные баллады. Вильям встал на колени и положил голову. Палач занес топор.  — Люсия… — парень набрал воздуха в грудь. — Прошу, о Люсия, позволь стать мужем палача! Раздался смех. Юноша покраснел до кончиков ушей и рыжие волосы ещё больше это подчеркивали. Но звук, похожий на флейту, перекрыл гомон. Синяя птица кружила над вором и палачом, не прекращая петь.