Пепел разбитых звёзд - 1. Они ещё не генералы

Два с половиной дня к Ролану не заходил никто — или никого попросту не пускала медсестра. Он не знал. Оставалось радоваться тому, что Брант, по крайней мере, успел передать ему коммуникатор, планшет, визор и ещё парочку полезных вещей. При появлении медсестры всё это приходилось прятать под одеяло, потому что она каждый раз грозилась их отобрать. И всё же большую часть времени Ролан провёл, разглядывая в сети фотографии новых моделей кораблей — его впечатлил белоснежный «Буран», переехавший его пополам подобно колесу судьбы. Однако ничего похожего найти не удалось. «Несерийная модель, — думал он с тоской, — мне бы такой… Рейнхардт лизал бы мне дюзы… да». На третий день наконец Брант прорвался к нему и сам. К тому времени Ролан уже основательно изнывал от тоски — в основном по недоступным ему скоростным кораблям — и то и дело поглядывал в окно. Не меньше корабля заинтересовал его и тот, кто прилетел на нём. «Эйлерт Коскинен», — повторял он про себя. Об Эйлерте толком не знал никто и ничего. Говорили, что его подбросили в дом Консула вместе с братом, когда обоим едва исполнился год. Говорили, что Консул очень любит его. Говорили, что обдумывает для него династический брак — хотя сам Эйлерт к числу аристократии и не принадлежал. «Не может не принадлежать», — думал Ролан, вспоминая безупречно правильные, как у искусной статуи, черты лица. Впрочем, не походил Эйлерт и на наследника одного из высоких родов — каждая семья тщательно прослеживала, чтобы в детях проявлялся определённый типаж. Рейнхардты все были черноволосы и белокожи, как на подбор. Макалистеры хранили на себе печать огня. А самому Краузу, мягко говоря, не повезло — семья его старательно культивировала голубоглазый арийский типаж, в то время как он оказался альбиносом наоборот — чёрные волосы, синевато-серые глаза. Разумеется, лучший повод для сплетен трудно отыскать. Разумеется, Рейнхардт не мог удержаться, чтобы на этом не сыграть. Разумеется, объяснять ему что-то на языке слов Ролан не стал. В конце концов Краузы так себя не ведут! И подобно предкам, сражавшимся на стороне Гесории в войнах за Предел, Ролан решил доказать свою правоту делом. — Был бы фотон — я бы не проиграл, — пробормотал в который раз он, не заметив, как открылась дверь, и на пороге показался его друг. — Был бы фотон, — сказал Брант, усаживаясь в кресло у окна, — ты бы въехал в этот лансер на полном ускорении, и от твоей головы не осталось бы вообще ничего. — Привет, — согласился Ролан зло. — Ты, стало быть, с ним заодно? — Нет, просто реалист. — Ты оправдываешь то, что проиграл в карты мой фотон, вот и всё. — Для друзей нельзя жалеть ничего! — Брант воздел палец к небу в подтверждение своих слов. Ролан промолчал, не желая вступать в бесполезный спор. Вздохнул. — Что-нибудь новое произошло? — спросил он. — Да, в общем-то, ничего. Расследование замяли. Рейнхардт ещё двое суток проведёт на губе. Тебе, наверное, засчитают те дни, что ты торчишь здесь — хотя точно не могу сказать. — А что насчёт Коскинена? — А, — Брант самодовольно улыбнулся, — уже видел его? Хорош?! — Не по тебе, — с неожиданной для себя самого злостью отрезал Ролан. — Ещё бы, — улыбка на губах Макалистера стала только шире, — он приехал к Рейнхардту. Коскинена уже подселили к нему в блок. Вся Академия гудит. Ролан не успел дослушать до конца, когда обнаружил, что пытается сесть, но растяжки ему не дают. — К Рейнхардту?! — процедил он. — Это ещё почему? Брант пожал плечами и откинулся назад. — Ну, говорят, Консул хочет заключить с Рейнхардтами союз. Глаза Ролана недобро блеснули. — Как это понимать? Разве фон Крауз не были опорой сената на протяжении сотен веков? — Вопрос не ко мне, — Брант развёл руками и покачал головой. — Это предательство, — твёрдо сказал Ролан. — Потому что Коскинен приехал не к тебе? — Да. То есть нет. Дело не во мне! Окончательно запутавшись в том, что именно настолько бесит его, Ролан умолк. Брант посидел ещё немножко и пошёл к себе. А Ролан всё думал о том, как лучи солнца играли на платиновых ниточках волос Коскинена. «Идиот», — в конце концов решил он и уткнулся в планшет. Комната, выделенная Эйлерту, выходила окнами на залив — и на изгиб стены, в котором виднелось ещё одно окно, так что казалось, потянись рукой — и достанешь стекло. Далеко внизу мерцали и искрились лазурные волны, успокаивая глаз и лёгким шорохом лаская слух. И если бы не чёртово окно, Эйлерт мог бы поверить, что всё будет хорошо. Глубоко вдохнув и отвернувшись от окна, он подошёл к зеркалу. Кадетский китель получить он не успел и потому чувствовал себя неуютно среди окружающей элегантной строгости в белом камзоле, расшитом серебром, и с брыжжами батиста у горла — мода столицы немного отличалась от той, что царила в остальных частях Гесории. Здесь, на Тардосе, предпочитали строгость, а ближе к окраинам и вовсе царствовал минимализм — многие ограничивались обыкновенными комбинезонами цвета компании, в которой работали. Эйлерт едва успел оправить кружевные манжеты, когда в дверь постучали. Надежда, что на пороге стоит кто-то из персонала — а ещё лучше, гонец из столицы, приехавший забрать его домой — угасла довольно быстро. Стоило открыть дверь, как Эйлерт увидел перед собой сверкающее улыбкой лицо Волфганга Рейнхардта, которое не раз уже изучал на фотографиях — в основном чтобы выяснить, что из себя представляет этот человек. Волфганг был ожидаемо красив, и всё же камерам не удалось передать особое, тягостное обаяние обречённости, поселившееся между его бровей. Глаза его имели тёмно-синий, как глубокие воды сапфира, цвет и в сумраке могли показаться почти чёрными. Чёрные волосы элегантной волной лежали на плечах, явно тщательно уложенные с утра. Глядя на аккуратные завитки его локонов, Эйлерт испытал неутолимое желание спросить: «Как, вас уже выпустили?» — потому что плохо представлял, чтобы на гауптвахте можно было так тщательно следить за собой. — Стало быть, вы — мой новый сосед? — поинтересовался Рейнхардт. Эйлерт медлил, не зная до конца, насколько тот осведомлён. Но если Волфганг и понимал, зачем он здесь, то, очевидно, не собирался говорить об этом в лоб. «Уже хорошо», — подумал Эйлерт, которому по-прежнему ни капли не нравился этот визит. — Да, — Эйлерт едва заметно кивнул, изображая подобие поклона, — тьютор сбежал, обещав, что вы покажете мне где здесь что. Рейнхардт улыбнулся уголком губ и протянул руку — такую же холёную, как и всё в нём. — Почту за честь. Если вы посчитаете возможным доверить мне свой досуг. Эйлерт испытал невыносимое желание закатить глаза и воззвать к небесам, но смолчал. «Он меня клеит?» — задал он сам себе риторический вопрос. Вопреки всякой логике Рейнхардт симпатии у него не вызывал. Да, он был красив, но Эйлерт не чувствовал в нём ничего, что могло бы его заинтересовать. — С удовольствием, — Эйлерт протянул руку, предлагая взяться за неё. — Для начала я бы посмотрел парк. Слава о нём идёт по всей Гесории. — И это неспроста. Приняв предложенную руку, Волфганг повёл его вниз, на первый этаж. Сначала он показал парк из окна. Потом вывел Эйлерта на крыльцо, украшенное стройной колоннадой, и принялся рассказывать о том, как он был устроен — в память о героях прошедших войн. Эйлерт откровенно скучал. Он не мог избавиться от чувства, что попал на великосветский приём, который грозит продлиться до ночи, а потом продолжиться с утра… И, похоже, не закончится вообще никогда. Они спустились по мраморным ступенькам и, миновав лабиринт аллей, вышли на небольшую площадь-поляну, от которой дорожки разбегались пятилучевой звездой, а в нишах между ними стояли скульптуры Божественных Звёзд. — Они похожи на вас, — сказал Волфганг, закончив рассказывать про каждого из них. — Да? Вы мне льстите, — ответил машинально Эйлерт. Он слушал вполуха. Всё выходило слишком просто. Вряд ли Волфганг в самом деле влюбился в него — но, по-видимому, оказался достаточно разумен, чтобы подыграть. «Слишком разумен», — подумал Эйлерт со вздохом. Ему не хотелось всё своё существование в Академии превращать в бесконечную дуэль из подколок и интриг. — Простите, Волфганг, — сказал он наконец, — я не могу понять. Как такой человек, как вы, мог ввязаться в столь идиотскую игру? — Вы о гонках в астероидном кольце? — усмешка, появившаяся на лице наследника, заметно отличалась от той, которую видел Эйлерт до сих пор. Она выглядела высокомерной и злой. — Вы хорошо знаете, что представляет из себя Ролан фон Крауз? — Не более, чем можно услышать, оставаясь при дворе, — признался Эйлерт. — Узнаете, — уверенно сказал Волфганг, — и поймёте меня. Но, может быть, мы не будем говорить о нём? — Может быть, — согласился Эйлерт, и снова волны истории, преобразованной языком Волфганга в ласкающие слух слова, унесло его куда-то далеко. Как ни старался, Ролан не мог унять обиду и злость. Два рода — Крауз и Рейнхардт — в самом деле были опорой Гесории всегда. Конечно, были и другие, но именно их семьи сыграли решающую роль в прошедшей войне. «Так как вышло так, что Консул решил поддержать Рейнхардтов?» — спрашивал он себя. Категорически отказываясь признаваться даже самому себе в том, что на самом деле его куда более беспокоит другое: «Как можно было отдать Эйлерта Волфгангу?» Вопрос истерзал его вконец. Чтобы развеяться он кое-как добрался до окна и устроился на подоконнике передохнуть. Когда нижний край алого солнца Тардоса коснулся глади моря, и в его закатных лучах на посыпанной гравием дорожке парка показались два силуэта — черноволосого Рейнхардта и светлого, как сама звезда, Эйлерта Коскинена. Рейнхардт держал Коскинена под руку, мягко, но уверенно вёл его вперёд. Лицо Коскинена было равнодушным, и Ролану показалось, что новичок мыслями находится где-то далеко. На мгновение взгляд его скользнул по глади залива и замер, глядя в глаза Ролану сквозь стекло. Ролану показалось, что по всему телу его пронеслась волна пламени. Взгляд держал крепко, как когти хищного зверя, так что если бы Ролан и хотел — не смог бы отвести глаз. Он не хотел. Медленно два силуэта двигались мимо больничных корпусов, и взгляд постепенно сдвигался прочь, оставляя за собой нестерпимое чувство одиночества и тоски, пока оба — Рейнхардт и Коскинен — не исчезли за стволами ракит.